— Ты не притворялся. Ты был нормальным. Просто позволил этому проявиться.

Он не стал спорить. Подошел к окну, за которым сгущались сумерки.

— Завтра все вернется на круги своя. Работа. Угрозы. Но сегодня… сегодня было хорошо. Спасибо, что была со мной. На одной сцене.

— Мы были не на сцене, Джамал. Мы были дома.

Он обернулся, и в полумраке его лицо было скрыто.

— Да. Дома.

Он сделал шаг к ней, остановился. Расстояние между ними было в пару метров, но оно ощущалось как бездна и как точка притяжения одновременно.

— Сегодня, когда ты улыбалась мне… это была часть игры?

Амина замерла. Самый опасный вопрос.

— Нет, — выдохнула она. — Не вся.

Он кивнул, как будто получил важные разведданные.

— Я тоже. Не вся. — Он повернулся и пошел к лестнице. — Спокойной ночи, Амина.

— Спокойной ночи.

Она осталась в опустевшей гостиной, где еще витало эхо детского смеха и пахло конфетами. Она прикоснулась к серьге в ухе. Холодный сапфир уже согрелся от тепла ее кожи. Она сняла браслет, посмотрела на него. Простой серебряный ободок. Знак защиты. Знак принадлежности. И, возможно, нечто большее.

Она поднялась наверх. В дверях своей комнаты остановилась, глядя на его закрытую дверь в конце коридора. Между ними спала их дочь. Их общая боль, их общая надежда, их общий, выстраданный сегодняшний день. Война не закончилась. Враг ждал в тени. Но сегодня они одержали маленькую, тихую победу. Не над кем-то извне. Над самими собой. Над страхом, недоверием, прошлым. И этот вкус победы, сладкий и горький одновременно, был самым опасным из всего, что с ними происходило. Потому что от него уже не захочется отказываться. Ни ей. И, кажется, уже ни ему.

Послепраздничная тишина была иной. Она не давила, а обволакивала, как мягкий плед, пропитанный запахом сладкой ваты и детской усталости. На следующий день дом проспал. Даже Джамал не вышел к завтраку. Когда Амина спустилась, Зарифа сообщила, что хозяин уехал на несколько часов по срочным делам, но велел не будить Мадину.

Девочка проспала до десяти, проснулась румяная, с сияющими глазами.

— Мам, а папа видел, как я на батуте крутилась?

— Видел. Очень гордился тобой.

— А мы еще когда-нибудь так сделаем?

— Обязательно сделаем, — ответил голос из дверного проема.

Джамал стоял на пороге, одетый для города, но без пиджака. Он вошел, сел на край кровати. Его лицо было серьезным, но без привычной закрытости.

— Но в следующий раз, наверное, без батута в доме. А то Зарифа два часа отмывала стеклянную стену от отпечатков твоих ног.

Мадина засмеялась. Он не улыбнулся в ответ, но в его глазах потеплело. Он протянул ей маленькую коробочку, не упакованную.

— Это что? Подарок?

— Не совсем. Сувенир. От меня.

В коробке лежал небольшой серебряный медальон в форме горного цветка эдельвейса. Простой, изящный. На внутренней стороне была гравировка — «М. 7 лет».

— Чтобы помнила, какой сегодня был день. И какой была. — Он сказал это немного смущенно, как будто чувствовал, что нарушает собственные правила практичности.

— Он красивый, — прошептала Мадина, рассматривая блестящий металл. — Спасибо, папа.

— Носи на здоровье.

Он встал, кивнул Амине и вышел, оставив их вдвоем. Амина помогла дочери надеть цепочку. Холодный металл лег на теплую кожу.

— Он теперь всегда будет добрым? — спросила Мадина, касаясь медальона.

— Он и раньше не был злым, солнышко. Он просто… забыл, как быть другим. А теперь вспоминает.

В течение дня дом постепенно возвращался к своему обычному ритму, но что-то в этом ритме изменилось. Когда Джамал вернулся вечером, он, прежде чем уйти в кабинет, заглянул в гостиную, где Амина читала Мадине книгу. Он постоял минуту, слушая, потом просто кивнул и удалился. Неловкий, но значимый жест присутствия.

После ужина, когда Мадина уснула, Амина обнаружила, что дверь в его гардеробную приоткрыта. Из-за нее лился свет и доносился негромкий, но яростный голос. Он говорил по телефону. Не отдавал приказы, а спорил. Его тон был сдержанным, но в каждом слове чувствовалось напряжение стальной пружины.

— … Я говорил, что этого нельзя допускать! Теперь получаем иск от этих… да, именно от них. Экологическая экспертиза? Какая экспертиза? Они купили какого-то карманного профессора! Это провокация!.. Нет, не дави. Сейчас давить — значит признать слабость. Ищи компромат на самого профессора. И на юриста, который подает. У них у всех есть скелеты в шкафу. Найди и аккуратно положи на стол. Пусть сами отзовут.

Он говорил еще несколько минут, потом связь прервалась. Последовала тишина, а затем глухой удар кулаком по столу. Амина замерла в коридоре. Новые проблемы. Новые враги. Экология — это было куда серьезнее, чем один злопамятный освобожденный. Это могло стать публичным скандалом, который не закроешь абонементами в дельфинарий.

Она не стала стучать. Прошла в свою комнату, но не могла уснуть. Он снова был один в своей войне. Но теперь она знала, что это не только его война. Это угрожала и той хрупкой нормальности, которую они с таким трудом выстроили для Мадины.

Примерно через час она услышала его шаги. Они прошли мимо ее двери, спустились вниз. Любопытство и тревога оказались сильнее. Она накинула халат и тихо последовала.

Он стоял на кухне у открытого холодильника, пил воду прямо из бутылки. Его спина, широкая и напряженная, была к ней. Он почувствовал ее присутствие, не оборачиваясь.

— Не спится?

— Ты тоже.

— Рабочие моменты, — он отхлебнул воды, закрыл бутылку.

— Это не звучало как рабочие моменты. Это звучало как новая война.

— Всегда есть новая война, Амина. Просто фронты меняются.

Он повернулся, облокотившись о стойку. При свете холодильника его лицо выглядело изможденным.

— Экологи подали иск против строительства терминала. Используют твои же аргументы, кстати. Про людей, про среду. Только в их исполнении это не забота, а дубина. Купленная дубина.

— И что теперь?

— Теперь — суды. Длительные, грязные, публичные. Идеальный инструмент, чтобы затянуть проект на годы, обескровить его, а заодно вывалять в грязи мое имя. И, как побочный эффект, нашу с тобой идиллическую картинку.

Он говорил с горькой иронией.

— Значит, нужно бороться.

— Я всегда борюсь. Но я устал, — это признание вырвалось у него неожиданно. Он провел рукой по лицу. — Иногда кажется, что это бесконечный бег по кругу. Одна стена, за ней другая. И за каждой — кто-то, кто хочет чего-то от тебя. Денег, крови, унижения.

Он смотрел куда-то мимо нее, в темноту кухни.

— Раньше это меня заряжало. Каждая победа была как наркотик. А теперь… теперь, когда я возвращаюсь сюда, я хочу не думать о стенах. Я хочу слышать, как она смеется. Видеть, как ты… — он запнулся, не закончив.

— Как я что?

— Как ты поправляешь ей волосы. Как ставишь эти дурацкие цветы в кувшин. Как смотришь на меня иногда, будто пытаешься разгадать, а не боишься. Это стало важнее побед. И это делает меня уязвимым. Потому что теперь есть что терять. По-настоящему.

Амина подошла ближе, остановившись в шаге от него. Близко. Опасно близко.

— Значит, мы защищаем это. Не картинку. А это. Не только твоими методами.

— Какими еще? — в его голосе прозвучало раздражение, но не злое, а беспомощное.

— Моими. — Она сделала еще шаг. Теперь она чувствовала исходящее от него тепло, запах кожи и легкую горьковатую ноту усталости. — Ты сказал — союзники. Значит, мои методы тоже имеют право на существование. Давай попробуем не только давить и искать компромат. Давай попробуем сыграть на их поле. Экология? Отлично. Мы сделаем наш проект не просто законным, а образцово-показательным. Мы пригласим не купленных профессоров, а настоящих, уважаемых. Устроим публичные слушания с трансляцией. Вложимся не только в спортивную площадку, о которой ты говорил, но и в очистные сооружения, в озеленение. Сделаем так, чтобы их иск выглядел не борьбой за природу, а попыткой заблокировать прогресс и рабочие места.