— А если найти на него компромат? — тихо спросила она. — Если он шантажист, значит, у него самого не все чисто.

Джамал посмотрел на нее с удивлением, как будто увидел впервые.

— Ты думаешь, я не пытался? У этого типа биография чище слезы. Сидел, работал водилой, никаких темных дел. Просто вдруг решил, что может сорвать куш на моей репутации. Идиот. Но идиоты иногда самые опасные.

Вдруг внизу раздался громкий плач Мадины, а затем испуганный возглас Зарифы. Амина бросилась к двери, Джамал — следом.

Мадина стояла в холле, держась за руку, с которой капала кровь. Рядом валялся разбитый фарфоровый горшок с кактусом.

— Я хотела посмотреть на ёжика… и задела… — всхлипывала она.

— Глупая девочка! — вырвалось у Зарифы. — Я же говорила не трогать!

— Не кричи на нее! — рыкнул Джамал, и его голос, грубый от накопившегося напряжения, заставил всех вздрогнуть. Он подошел, грубо отстранил экономку и опустился на корточки перед Мадиной. — Давай посмотрим.

Он взял ее окровавленную ладонь в свои большие, неуклюжие руки. Пальцы его дрожали. Он изучал порез — неглубокий, но с застрявшими мелкими осколками.

— Щиплет, — прошептала Мадина, замирая от его близости и прикосновения.

— Знаю, — сказал он неожиданно мягко. — Это гадость. Сейчас все уберем. Зарифа, аптечку. Быстро.

Он не отпускал ее руку, пока Зарифа не вернулась. Потом, под ярким светом люстры, с мертвой серьезностью на лице, он сам, огромный и неловкий, начал вытаскивать занозы пинцетом, дуть на ранку, обрабатывать антисептиком. Мадина сжимала губы, чтобы не заплакать снова, и смотрела на его склоненную голову.

— Папа, а ты не боишься крови?

— Боюсь, — честно ответил он, не поднимая глаз. — Но когда нужно, делаешь, даже если боишься.

Он наложил пластырь, аккуратно разгладил его края большим пальцем.

— Вот. Все. В следующий раз смотри под ноги и не лезь, куда не просят.

— Я хотела помочь ёжику. Он, наверное, там жил.

— Ёжик найдет себе новый дом. Умнее некоторых, — он бросил взгляд на разбитый горшок и почти, почти улыбнулся. Это было странное, непривычное движение мышц, но оно преобразило его лицо. — Иди к маме.

Мадина кивнула и прижалась к Амине. Джамал поднялся, его взгляд встретился с Амининым. В его глазах еще была тревога, злость на мир, но поверх этого — что-то новое. Неловкая, но абсолютно искренняя забота. Он сделал это не для показухи. Он просто сделал.

Вечером, когда дом затих, Амина зашла в кабинет. Дверь была открыта. Он сидел в темноте, без света, только экран компьютера отбрасывал синеватое сияние на его лицо.

— Спасибо, — сказала она с порога.

— За что? За то, что не дал дочери истечь кровью? Это базовая обязанность, а не подвиг.

— За то, что был с ней мягок.

Он закрыл ноутбук.

— Ей не нужна моя мягкость. Ей нужна безопасность. Которую я сейчас не могу гарантировать на сто процентов. Из-за этого идиота Османа.

— А если… поговорить с ним не как с врагом? — рискнула Амина. — Может, ему не столько деньги нужны, сколько признание. Чувство собственной значимости. Люди, которые чувствуют себя униженными, часто ведут себя именно так.

Джамал повернул кресло, чтобы смотреть на нее. В синеве монитора его глаза казались глубокими колодцами.

— Ты о чем?

— Ты сам говорил — он водила, простой человек. А ты — Джамал Абдуллаев. Для него ты почти миф. Может, он просто хочет, чтобы с ним говорили на равных. Уважительно. Не предлагать деньги сразу. Предложить… работу. Совещательную должность в проекте, связанную с этой землей. Зарплату. Статус. Это может оказаться дешевле и надежнее.

Он долго молчал, глядя на нее. Не как на женщину или на свою жену. А как на стратега, выдвинувшего неожиданную и дерзкую идею.

— Ты хочешь, чтобы я взял шантажиста в проект?

— Я хочу, чтобы ты превратил врага в союзника. Или, по крайней мере, в нейтральное лицо. У него тогда появится своя заинтересованность в успехе. И он замолчит.

Джамал встал и прошелся по кабинету. Мысли работали за его непроницаемым лицом.

— Это рискованно.

— Все, что ты делаешь, рискованно. Но это — не поражение. Это перехват инициативы.

Он остановился напротив нее.

— Откуда ты это знаешь?

— Я семь лет вела свой маленький бизнес, Джамал. И у меня тоже были «обиженные» клиенты и конкуренты. Иногда чашка кофе и разговор по душам работали лучше, чем угрозы и суды. Людям часто важно, чтобы их услышали.

Он снова сел, задумчиво постукивая пальцами по столу.

— Хорошо. Я подумаю. — Он посмотрел на нее. — Амина… ты удивляешь меня.

— Это хорошо или плохо?

— Не знаю. Но это факт. — Он потянулся к выключателю и включил свет, резкий и яркий. Беседа была окончена. — Иди спать. И закрой дверь.

Амина вышла. Она спускалась по лестнице, и в груди у нее было странное, щемящее чувство. Не победы. Не уверенности. Скорее, осознания, что линии фронта сместились. Она только что предложила стратегию своему тюремщику. И он ее выслушал. Впервые с момента их встречи он увидел в ней не просто мать его ребенка и объект сделки, а человека, чей ум может быть ему полезен.

Это открывало новые возможности. И новые, еще более страшные ловушки. Потому что, начав думать как союзник, она рисковала забыть, что все еще была пленницей в золотой клетке. А клетка, какой бы позолоченной она ни была, от этого не переставала быть клеткой.

Следующие два дня Джамал провел вне дома. Он не звонил, не сообщал о своих планах. Амина ловила себя на том, что прислушивается к звуку подъезжающих машин, к шагам за дверью. Она проверяла новости на местных порталах, выискивая сообщения о скандалах в деловых кругах или о задержаниях. Ничего. Тишина была оглушительной.

На третий день, ближе к вечеру, он вернулся. Не один. С ним был тот самый Осман. Не через парадный вход, а через калитку в сад, прямо в зимний сад. Амина, занимавшаяся с Мадиной пазлом в гостиной, увидела их через стеклянную стену — две мужские фигуры в полумраке оранжереи. Осман был невысоким, коренастым, одетым в простой спортивный костюм. Он жестикулировал, его лицо было возбужденным. Джамал стоял неподвижно, слушая, руки в карманах.

Мадина тоже увидела.

— Мам, это тот дядя?

— Да. Не обращай внимания. Давай найдем вот этот кусочек.

Но они оба наблюдали украдкой. Внезапно Джамал что-то сказал, и Осман замолчал, его плечи опустились. Джамал вынул из внутреннего кармана конверт, но не протянул его. Положил на столик между ними. Потом сказал еще несколько фраз. Осман медленно кивнул, взял конверт, не глядя внутрь, сунул за пазуху. Он выглядел не победителем, а скорее человеком, которого только что вывернули наизнанку и показали ему его же мелкость. Он что-то пробормотал, Джамал кивнул, и они развернулись, чтобы идти к выходу.

Именно в этот момент Мадина, потянувшись за упавшим кусочком пазла, неловко стукнула рукой по стеклянному журнальному столику. Звон был негромким, но в тишине дома он прозвучал как выстрел.

Осман резко обернулся, его взгляд упал на них — на Амину и девочку в светлой гостиной, как на картинке. Он замер, и на его лице промелькнуло что-то неуловимое — не злость, а скорее жадное любопытство. Джамал, стоявший к ним спиной, медленно повернул голову. Его взгляд, холодный и предупреждающий, скользнул по Амине, а затем впился в Османа.

— Идем, — коротко бросил Джамал, и его тону не посмели бы ослушаться даже горные духи. Он взял Османа под локоть, не грубо, но с такой неоспоримой силой, что тот тут же засеменил рядом, отводя глаза.

Через минуту они исчезли в темноте сада. Амина выдохнула. Ее ладони были влажными.

— Он плохо посмотрел, — прошептала Мадина.

— Неважно как. Он ушел.

Джамал вернулся через полчаса. Он прошел прямо в кабинет, не раздеваясь. Амина, уложив Мадину, набралась смелости и постучала.

— Войди.

Он стоял у окна, смотря в ночь. Пиджак был снят, рубашка расстегнута на две пуговицы.