В этих словах было столько обнаженной, незнакомой боли, что Амина невольно обернулась. Он сидел в кресле, его мощная фигура казалась не такой уж непоколебимой в полутьме. Он смотрел не на нее, а куда-то внутрь себя.

— Тебе… жалко её, — не спросила, а констатировала Амина.

— Да, — признался он без колебаний. — Мне жалко. И это… неправильное чувство. Оно мешает. Но я не могу его выключить.

Амина медленно спустилась обратно, остановившись на краю света от торшера.

— Это не неправильное чувство, Джамал. Это называется «любить своего ребенка». Просто… ты не умеешь это показывать. Ты показываешь только то, чему тебя научили — контроль, строгость, требования.

Он резко поднял на нее взгляд. В его глазах бушевала внутренняя буря: гнев, растерянность, уязвимость.

— И что мне делать? Позволить ей расти тряпкой? Мир не будет с ней носиться.

— Мир, может, и нет. Но ее отец — должен. Он должен быть ее крепостью, а не надзирателем. Она должна знать, что может прибежать к тебе, когда страшно, а не бояться, что ты отругаешь ее за слезы.

Он отвернулся, снова уставившись в темноту. Его челюсть напряглась.

— Это сложно.

— Никто и не говорил, что будет легко, — сказала Амина. И вдруг осознала, что это первый разговор между ними, в котором нет лжи, игры или взаимных обвинений. Есть только два сломанных человека у разбитой колыбели их общего ребенка.

— Перерыв на неделю, — повторил он, больше для себя. — А что потом?

— Потом… попробуй спросить ее. Чего она хочет. Может, не пианино, а флейту. Не английский, а рисование. Она личность, Джамал, а не проект.

Он кивнул, но было ясно — эта концепция давалась ему с трудом.

— Хорошо. Я… попробую.

Амина снова повернулась, чтобы уйти. На сей раз он ее не остановил. Она поднялась в спальню. Комната была пуста. Его диван стоял нетронутым. Она легла, но долго не могла уснуть. В голове звучал его голос: «Меня не обнимали». И перед глазами стояло его лицо в полутьме — не врага, а человека, который впервые осознал, что его надежный, железный план дает сбой, потому что в него не заложили главное — любовь.

Под утро она услышала, как дверь тихо открывается. Он вошел, прошел к своему дивану и лег. Он не сказал ни слова. Но его дыхание в темноте больше не казалось угрозой. Оно казалось… общим. Таким же сбившимся и неуверенным, как ее собственное.

На следующее утро за завтраком Джамал молчал. Он не делал замечаний, когда Мадина осторожно ковыряла в йогурте. Он просто читал газету, изредка бросая на дочь быстрые, непонятные взгляды. Когда завтрак закончился, он отложил газету.

— Мадина. У тебя сегодня нет занятий. Что ты хочешь делать?

Девочка смотрела на него с недоверием.

— Можно… можно с мамой в саду пойти? Там я нашла ёжика вчера. Он маленький.

Джамал кивнул.

— Можно. Но одевайся тепло. И будь осторожна.

Мадина кивнула, и на ее лице, впервые за много дней, мелькнуло что-то похожее на интерес. Она выскользнула из-за стола.

Джамал взглянул на Амину.

— Ёжик?

— Кажется, да. Садовник говорил, что видел.

— Хорошо. Пусть смотрит на ёжика.

Он встал и ушел. Амина осталась сидеть за столом, чувствуя странное, щемящее чувство. Это была не победа. Это было начало чего-то нового. И непонятного. И, возможно, еще более опасного, потому что лед тронулся, и теперь под ним было видно темную, бурную воду настоящих чувств, в которых она уже не могла ориентироваться. Враг начал показывать свое человеческое лицо. А это сбивало с толку сильнее любой угрозы.

Свобода длилась один день. Ёжик, которого так и не нашли снова, стал мимолетным символом перемирия. На следующее утро расписание вернулось на холодильник, но с пометками. Напротив «Английский язык» синим маркером было выведено: «30 минут, игровая форма». Напротив «Музыка»: «Знакомство с инструментами, без давления».

Джамал за завтраком был сосредоточен на своем планшете, но когда Мадина неуверенно потянулась за вазой с вареньем, он, не глядя, подвинул ее к ней поближе. Маленький жест. Невероятный по своей значимости.

После завтрака он отозвал Амину в кабинет. Впервые с момента ее переезда. Комната была такой, какой и должна была быть — обшитая темным деревом, с массивным столом и видом на внутренний двор. Ничего лишнего.

— Садись, — он указал на кресло напротив. Он говорил деловым тоном, но без прежней ледяной отстраненности.

Она села, ожидая новых правил, ультиматумов.

— На следующей неделе, в четверг, вечер. У меня деловой ужин. В ресторане. Присутствие супруги обязательно.

Амина почувствовала, как внутри все сжимается. Новая роль. Новая сцена.

— Я поняла.

— Это не семейный ужин. Это переговоры с потенциальными инвесторами из Москвы. Люди серьезные, старомодные. Нужен безупречный фон. Ты — часть этого фона. Спокойная, ухоженная, поддерживающая. Твоя задача — улыбаться, кивать и не говорить лишнего. Особенно о твоей работе.

Он произнес это не как оскорбление, а как техническую задачу.

— Я умею говорить на светские темы, Джамал. Я не деревенская простушка.

— Я знаю, — неожиданно согласился он. — Поэтому и говорю. Не о работе. Говори об искусстве, о новом ресторане, о погоде в Махачкале. Сделай комплимент жене партнера о её сумочке. Идеальная жена бизнесмена — не глупая, но и не умничающая. Она — элемент его успеха. Такой же, как хороший костюм или дорогие часы.

Его откровенность была шокирующей. Он не пытался приукрасить. Он описывал правила игры, в которую они были вынуждены играть.

— Ты хочешь, чтобы я притворялась счастливой?

— Я хочу, чтобы ты демонстрировала стабильность. Счастливая, несчастливая — это твои личные проблемы. На людях мы — крепкая семья. Точка.

Он отодвинул планшет и посмотрел на нее прямо. Его взгляд был тяжелым, оценивающим.

— Для этого тебе понадобится новое платье. Вечернее. Зарифа организует завтра приезд стилиста с каталогами. Выбери что-то сдержанное, но дорогое. Никакого глубокого декольте и ярких цветов. Темно-зеленое, бордовое, черное.

— Как скажешь.

— Не как скажу. Как должно быть. — Он помолчал. — И закажи что-то для Мадины. Нарядное платье. Мы возьмем ее с собой на часть вечера. Ненадолго. Пусть видят, что есть дочь. Это располагает.

Использовать ребенка. Как элемент сделки. Горький комок подступил к горлу.

— Она будет нервничать в незнакомом месте.

— Привыкнет. Это ее мир теперь тоже. Пусть учится.

Амина хотела спорить, но слова застряли. Он был прав. Ужасно прав. Это был их мир. Им всем предстояло в нем жить.

— Хорошо, — сказала она, поднимаясь. — Я выберу платья.

— Амина.

Она остановилась у двери.

— Спасибо. За вчерашний вечер. За разговор.

Она кивнула, не оборачиваясь, и вышла. Его благодарность обожгла сильнее, чем любая грубость.

Вечером, когда Мадину уложили спать, а Джамал задержался на каком-то совещании по телефону в кабинете, Амина спустилась на кухню за чаем. Зарифа, закончив дела, уже ушла к себе в комнату. Дом был пуст и безмолвен.

Она сидела за кухонным островом с чашкой в руках, когда услышала шаги. Не твердые, уверенные шаги Джамала, а быстрые, нервные. Из кабинета донеслись приглушенные, но резкие голоса. Джамал говорил с кем-то по телефону, и его тон был не деловым, а опасным, каким она слышала его лишь однажды — в ресторане, когда он диктовал условия их сделки.

— … Я предупреждал, чтобы эту землю не трогали. Это не просто участок. Там… Да, именно там. Теперь у меня проблемы с согласованиями, а этот московский ублюдок может слить весь проект, если почует слабину… Нет. Решай на месте. Любой ценой. Я не могу сейчас отвлечься, здесь… — он понизил голос, и Амина не расслышала окончания.

Она замерла, чашка застыла в воздухе. Проблемы. Любой ценой. Его мир, жесткий и беспощадный, врывался в хрупкое перемирие их домашней войны. Ей стало страшно. Не за себя. За Мадину. За то, что эта внешняя буря может снести те хлипкие мостки, которые только начали наводиться.