Он подошел к окну, его фигура вырисовывалась темным силуэтом на фоне вечернего неба.

— Враг ударил по репутации. Мы контратакуем через репутацию. Твою. Это сделает тебя мишенью. Ты готова?

— А у меня есть выбор?

— Всегда есть выбор. Сказать нет. Уйти в тень. Оставить эту войну мне.

— Это уже не только твоя война, — сказала Амина, подходя ближе. — Это наш дом. Наша жизнь. И я не хочу прятаться в тени. Я хочу стоять рядом. На передовой.

Он резко обернулся. В его глазах бушевала буря — тревога, гордость, что-то похожее на страх за нее.

— Тогда с завтрашнего дня все меняется. Ты больше не просто моя жена в глазах мира. Ты — мой партнер. Публичный. И это… это принесет тебе не только внимание. Принесет грязь. Вскроют твое прошлое. Отца. Могут докопаться до правды о Мадине.

— Пусть пытаются. У нас есть наша версия. И мы будем ее придерживаться. Вместе.

Он долго смотрел на нее, словно видел впервые. Потом медленно кивнул.

— Хорошо. Вместе. — Он сделал шаг, сократив дистанцию до минимума. Теперь их разделяли сантиметры. — Но если станет слишком тяжело… если они ранят тебя… ты скажешь мне. И я остановлю это. Любой ценой. Поняла?

Он не касался ее, но его близость была осязаемой, как прикосновение.

— Поняла.

— И еще одно. Про вчера. На кухне. — Он говорил тихо, с усилием. — Это не было ошибкой. И не было игрой. Это было… слабостью. Моей слабостью. К тебе. И я не знаю, что с этим делать.

Его признание повисло в воздухе, хрупкое и оголенное. Амина почувствовала, как перехватывает дыхание.

— Может, и не нужно ничего делать. Может, нужно просто дать этому быть.

— Это слишком опасно.

— Все, что между нами, всегда было опасно, Джамал. Может, пора перестать бояться?

Он замер, его взгляд приковался к ее губам, потом снова поднялся к глазам. Борьба читалась в каждом мускуле его лица. Борьба между привычкой к тотальному контролю и этим новым, неуправляемым чувством.

— Я не умею не бояться, — прошептал он. — Страх — это то, что держало меня на плаву все эти годы.

— А теперь позволь держать тебе меня. И себе — мне.

Он не ответил. Просто протянул руку и большим пальцем провел по ее нижней губе. Легко, почти невесомо. Жест был одновременно и вопросом, и ответом.

— Завтра начнется война, Амина.

— Значит, сегодня у нас есть вечер. Без войны.

Он наклонился. Его дыхание смешалось с ее. Оставался последний сантиметр. И в этот момент в коридоре раздались быстрые, легкие шаги. Мадина, в пижаме, стояла в дверях кабинета, потирая глазки.

— Мам, я пить хочу.

Расстояние между ними мгновенно стало пропастью. Джамал отступил, его лицо снова стало маской, но в глазах еще тлели отблески только что погасшего огня.

— Иди, — тихо сказал он Амине. — Напои ее. У тебя завтра большой день.

Амина кивнула, подошла к дочери, взяла ее за руку. На пороге обернулась. Он стоял на том же месте, смотря на них.

— Спокойной ночи, Джамал.

— Спокойной ночи, Амина.

Она увела Мадину. Война за репутацию, за проект, за их будущее начиналась завтра. Но самая важная битва, тихая и необъявленная, только что продолжилась здесь, в кабинете. И она еще не была проиграна. Более того — впервые за все время у нее появилась надежда на победу. Не силой, не принуждением. А чем-то иным, хрупким и пугающим, что они оба только учились называть своим именем.

Утро началось не со звонка будильника, а с тишины, настороженной и хрустальной. Амина открыла глаза и несколько минут просто лежала, прислушиваясь к дому. Ни шагов Зарифы, ни гула воды из ванной Джамала. Только далекий щебет птиц за окном.

Она спустилась в кухню. На столе стояла кофеварка, рядом — чистая чашка. И небольшая записка на фирменном бланке, приколотая магнитом к холодильнику. Крупный, размашистый почерк: «Встреча с юристом в 10. В офисе. Машина ждет у ворот в 9:30. Не опаздывай. Д.»

Ни «доброе утро». Ни имени. Но эта записка, это приготовленное кофе — были красноречивее любых слов. Он думал о ней. Позаботился.

Мадина прибежала на кухню, увидела пустую столовую и помрачнела.

— Папа опять уехал?

— У него дела. Но он оставил нам задание. Сегодня мы с тобой тоже работаем.

— Какое?

— Мы будем думать, как сделать наш город лучше. А потом я поеду рассказывать об этом людям.

В девять тридцать у подъезда действительно ждала машина, но не черный внедорожник, а более скромный, темно-синий седан. Шофер открыл дверь. Ислам, сидевший на пассажирском сиденье, кивнул ей.

— Ханум. Хорошего дня.

Офис Джамала оказался не в стеклянной высотке в центре, а в солидном, неброском здании в деловом квартале. Его кабинет был таким же, как и дома — функциональным, лишенным украшений, но с дорогой, тяжелой мебелью. Юрист, пожилой мужчина с умными глазами, уже ждал. Он был вежлив, но сдержан, явно предупрежденный, что имеет дело не с простой супругой, а с чем-то большим.

Они работали три часа. Юрист объяснял юридические тонкости, Амина вносила правки в тексты заявлений, предлагала формулировки, которые звучали бы не как отписка, а как обращение. Она настаивала на словах «открытость», «диалог», «будущее наших детей». Юрист спорил, ссылаясь на риски. В какой-то момент дверь открылась, и вошел Джамал.

Он не сел. Просто прислонился к косяку, скрестив руки, и слушал. Его присутствие висело в воздухе, тяжелое и значимое. Когда юрист начал в очередной раз говорить о недопустимости таких расплывчатых обещаний, Джамал прервал его.

— Делайте, как говорит Амина-ханум. Ее слово в этом вопросе — последнее.

Юрист замолчал, кивнул. Джамал посмотрел на Амину, их взгляды встретились на долю секунды. В его — не было одобрения. Было признание полномочий. Он развернулся и ушел.

К полудню основные документы были готовы. Амина вышла из кабинета с папкой в руках и тяжелой головой. В приемной ей сказали, что машина отвезет ее домой. Но когда она вышла на улицу, у подъезда стоял тот самый черный внедорожник. И у руля — Джамал.

— Садись, — сказал он через открытое окно.

— Я думала, ты на совещаниях.

— Перенес. Есть кое-что важнее.

Он повел машину не домой. Они снова ехали к окраине, но на этот раз не на пустырь, а к старой, еще довоенной постройке — двухэтажному зданию из потемневшего кирпича. Школа. Та самая, в которой когда-то учился ее отец. И, как она позже узнала, Джамал с братом.

Он остановил машину напротив.

— Зачем мы здесь?

— Чтобы помнить. С чего все началось. И куда может завести. — Он вышел из машины. Амина последовала за ним. — Здесь мой брат мечтал стать учителем. Как твой отец. А стал бизнесменом. Как я. И умер из-за этого.

Он смотрел на облупившиеся стены, на выбитые кое-где стекла.

— Твой отец здесь учил детей честности. А его честностью воспользовались, чтобы его сломать. В этом мире, Амина, добрые намерения — роскошь. Или оружие. Смотря в чьих руках.

— Ты говорил про спортивную площадку на той земле. Может… может начать отсюда? — рискнула она. — Не строить новое. Помочь отремонтировать старое. Ту самую школу. В память о них обоих.

Он медленно повернулся к ней, его лицо было нечитаемым.

— Сентиментальность.

— Нет. Стратегия. Это будет сильнее любых пресс-релизов. Не просто обещание «сделать». Конкретный шаг. Здесь и сейчас. У людей есть дети. Они ходят в эту школу. Они увидят не бизнесмена, который отгрызает кусок земли, а человека, который помнит о своих корнях и помогает городу. Это обезоружит многих.

Он молчал, глядя на школу, потом на нее. В его глазах шла сложная, внутренняя работа.

— Ты хочешь, чтобы я инвестировал в ремонт школы, в то время как мои собственные проекты под угрозой?

— Я хочу, чтобы ты показал, что твои проекты — не про наживу. Что они — часть города. Что ты — часть города. Не хозяин. Сосед. Которому не все равно.

Он резко развернулся и пошел к машине.