Он встал, отбросив на белую скатерть тонкую папку из темной кожи.

— Здесь предварительный контракт. Все условия. Гарантии твоего финансового обеспечения. Ты не будешь ни в чем нуждаться. Кроме свободы. На размышление — три дня.

И он ушел. Не оглядываясь. Растворился в полумраке ресторана, оставив ее одну перед огромным, бездушным окном, за которым раскинулся город. Ее город. Который внезапно перестал быть убежищем. Который стал клеткой с прозрачными стенами.

Она не помнила, как вышла на улицу. Ветер, все тот же предательский ветер с Каспия, ударил ей в лицо. Амина судорожно вдохнула, пытаясь наполнить ледяным воздухом онемевшие легкие. В кармане пальто жгло мобильник, а в голове, с навязчивой четкостью, стучал один-единственный вопрос: как рассказать шестилетней девочке, что скоро у нее появится отец? Отец, который когда-то разбил жизнь ее мамы на осколки. И теперь собрался склеить их обратно в новую, жутковатую форму, называемую семьей.

Три дня. Семьдесят два часа. Они растянулись в липкую, беспросветную паутину, где каждый звук, каждый луч света казался издевательством. Амина двигалась по квартире, словно автомат, выполняя привычные действия: разогревала ужин, проверяла уроки, читала сказку на ночь. Но внутри все было выжжено дотла.

Она лежала ночью рядом с Мадиной, слушала ее ровное дыхание и чувствовала, как страх сковывает ребра стальными обручами. Рука сама тянулась к телефону, чтобы погуглить права отцов при установлении отцовства, борьба за опеку, и каждый новый заголовок, каждая история на форумах была хуже предыдущей. Ресурсы, связи, убедительные адвокаты. Он не блефовал.

На второй день она открыла папку. Контракт был составлен безупречно, сухим юридическим языком, который описывал ее будущее как список условий и компенсаций. Отдельная статья — финансирование образования Мадины, включая зарубежные вузы. Отдельная — ее собственное содержание: ежемесячные суммы, которые казались нереально огромными. Отдельным пунктом шло восстановление доброго имени ее отца: учреждение ежегодной премии для учителей района, ремонт школы в ауле. Все прописано, все учтено. Все, кроме ее согласия. Оно подразумевалось, как неизбежность.

Вечером второго дня позвонила сестра.

— Амина, ты как? Голос какой-то пустой.

— Устала, Лаура. Проект сложный.

— Слушай, мне тут один знакомый из мэрии сказал… К тебе кто-то интересовался? Спрашивали про нашу семью, про отца. Я сказала, что ничего не знаю, но…

Ледяная волна накрыла с головой. Он действовал быстро и с разных флангов. Давил, не давая опомниться.

— Ничего страшного, — соврала Амина, и голос задрожал. — Спасибо, что предупредила.

— Ты точно в порядке? Мне приехать?

— Нет-нет, все хорошо. Мадина немного приболела, вот я и нервничаю.

Она положила трубку и уперлась лбом в холодное стекло балконной двери. Лгать приходилось все чаще. Ложь была цементом ее старой жизни. А теперь он предлагал легализовать ее, возвести в ранг закона, скрепить печатью и подписями.

Наступило утро третьего дня. Решающего. Мадина, сидя за завтраком, ковыряла ложкой в манной каше.

— Мам, а папа мой где?

Амина едва не уронила чашку. Чай расплескался, оставив на столе горячее коричневое пятно.

— Почему… почему ты спрашиваешь?

— Настя в саду говорит, что у всех есть папа. Говорит, что мой, наверное, плохой, раз его нет. А он плохой?

Горечь подступила к горлу, едкая и безжалостная. Амина опустилась на колени перед стулом, взяла маленькие теплые ладони в свои.

— Твой папа не плохой, солнце. Он просто… он далеко. Он не знает о нас. Но знаешь что? Иногда так бывает, что люди не знают о самом главном. Им нужно время, чтобы найти это.

— А мы его найдем?

— Возможно, — выдохнула Амина, смахивая предательскую слезу. — Возможно, он сам нас найдет.

После сада она осталась одна в гулкой тишине квартиры. Три дня истекли. Пора отвечать. Она взяла телефон, тот самый номер, который теперь был выжжен в памяти.

Он ответил после первого гудка.

— Я слушаю.

— Я согласна, — прозвучало тихо, но четко. Никаких предисловий. — Но у меня есть условия.

На том конце провода на секунду воцарилась тишина.

— Говори.

— Мадина ничего не знает о том, как все было. Она не должна узнать. Никогда. Ты для нее — папа, который был далеко, а теперь вернулся. Никаких упреков, никаких намеков. Никогда.

— Принято, — последовал немедленный ответ.

— Второе. Мы не спим в одной комнате. Никогда. У меня должна быть своя комната с замком.

— Брачная комната будет общей для гостей. Фактически — как скажешь.

— Третье. Я продолжаю работать. Хотя бы частично. Это мое.

На этот раз пауза затянулась.

— Клиенты не должны знать о наших… договоренностях. Ты будешь принимать их у себя? — в его голосе послышалось легкое напряжение.

— У меня будет отдельный кабинет. Или я буду ездить в студию. Это не обсуждается.

— Хорошо. Что еще?

— Я хочу, чтобы все, что ты обещал насчет отца, было выполнено в первую очередь. До… до свадьбы.

— Юристы уже готовят документы по фонду. Через неделю все будет официально.

Амина закрыла глаза. Так быстро. Он все просчитал на десять шагов вперед.

— И последнее. Ты никогда не поднимешь на меня руку. И не повысишь голос на Мадину. Никогда.

Он рассмеялся. Коротко, беззвучно.

— Я не быдло, Амина. Я не собираюсь терроризировать свою семью. Ты получишь безопасность. В полном объеме. Договорились?

— Договорились, — прошептала она, чувствуя, как с ее уст слетает последняя крупица свободы.

— Завтра в десять утра за тобой заедет машина. Собирай только необходимое. Все остальное купим на месте. И, Амина… — он сделал едва уловимую паузу, — не пытайся играть со мной в игры. Ради девочки.

Связь прервалась. Она медленно опустила телефон. Все было кончено. Решение принято. Теперь нужно было жить с его последствиями.

Вечером она села на ковер в гостиной, где Мадина раскладывала пазл с принцессами.

— Солнце, нам нужно поговорить.

— Я слушаю, мам.

— Помнишь, я говорила, что папа далеко и он нас ищет?

Мадина широко раскрыла глаза, кивнула, не отрывая взгляда.

— Он нашел нас. И он хочет жить с нами. В большом новом доме. Мы переедем туда завтра.

Лицо девочки отразило целую бурю эмоций: недоверие, любопытство, испуг, смутную надежду.

— Он… он хороший?

— Он очень хочет стать хорошим папой для тебя, — сказала Амина, выбирая слова с осторожностью сапера. — Но он долго нас не видел, он может быть строгим. И немного чужим. Тебе может быть страшно или непривычно. Это нормально. Ты можешь всегда рассказать мне все, что чувствуешь. Обещаешь?

— Обещаю. А как его зовут?

— Джамал.

— Джа-мал, — растянула Мадина, пробуя имя на вкус. — А он будет читать мне сказки?

— Если ты его попросишь, думаю, да.

— А он… он любит тебя?

Вопрос повис в воздухе, острый и недетский. Амина взяла дочь на руки, прижала к себе, пряча свое лицо в ее мягких волосах.

— Он любит тебя. Это самое главное. Все остальное… мы как-нибудь.

Ночь перед отъездом была самой длинной в ее жизни. Она ходила по маленькой квартире, трогала вещи, которые не брала с собой: фотографию отца на выпускном, старую вышитую подушку матери, первую кривую кружку, слепленную Мадиной в детском саду. Это была жизнь, которую она выстрадала. И теперь добровольно, под дулом пистолета, именуемого благом ребенка, покидала ее.

Утром, ровно в десять, под окном остановился черный внедорожник. Из него вышел не шофер, а сам Джамал. Он стоял на асфальте в простых темных джинсах и свитере, без пиджака, заложив руки в карманы, и смотрел на ее окно. Ждал.

Амина взяла за руку Мадину, плотнее закутала ее в курточку.

— Все, поехали.

— Мам, я боюсь.

— Я с тобой. Всегда, — сказала она и открыла дверь.

Они спустились по лестнице. Джамал при их появлении сделал шаг вперед. Его взгляд скользнул по Амине, холодный и оценивающий, а затем упал на девочку, прижавшуюся к материнской ноге. И в его глазах что-то дрогнуло. Что-то неуловимое, мгновенное. Возможно, просто игра света.