Девочка, всхлипывая, слезла со стула и подняла ложку.

— Теперь сядь и доешь суп. До последней капли.

— Джамал, пожалуйста, — вмешалась Амина. — Она устала. Дай я…

— Молчи, — отрезал он, даже не взглянув на нее. Его все внимание было приковано к Мадине. — Ты будешь есть то, что подают в этом доме. И благодарить за это. Это правило.

Мадина, рыдая, с отвращением заглатывала холодный суп. Каждый ее всхлип бил по Амине, как ножом. Она сидела, сжав кулаки под столом, ногти впивались в ладони. Она ненавидела его в этот момент. Искренне, животно ненавидела.

Когда тарелка опустела, Джамал кивнул.

— Теперь можешь идти. И запомни — капризов за моим столом больше не будет.

Мадина выбежала из столовой. Амина вскочила, чтобы бежать за ней, но он остановил ее жестом.

— Сядь. Еще не закончили.

— Ты чудовище! — выдохнула она, и голос ее дрожал от ярости. — Она ребенок! Ты запугаешь ее до смерти!

— Я учу ее уважению и дисциплине. Ты, видимо, этого не делала. Результат налицо — избалованная девочка, которая не умеет себя вести.

— Она не избалованная! Она в шоке! Ее вырвали из привычной жизни и заперли в этой… этой тюрьме для перфекционистов!

— Лучшая тюрьма, — парировал он холодно, — чем та нищета и неопределенность, в которой ты ее держала. Здесь у нее есть будущее. И оно не будет построено на капризах и супе, который «невкусный». Она научится ценить то, что имеет. Тебе бы тоже не помешало.

Он встал и вышел, оставив ее одну среди посуды и оставшихся следов детских слез. Амина сидела, трясясь от бессильной ярости, и понимала, что он, в своем ужасающем ключе, снова прав. Она дала Мадине любовь и безопасность, но в его мире этого было недостаточно. Нужна была броня. И он начинал ее ковать, невзирая на боль.

Позже, когда Мадина уже спала, Амина услышала тихие шаги в коридоре. Она выглянула. Джамал стоял в дверях детской, опершись о косяк, и смотрел на спящую дочь. Его лицо при свете ночника было странно беззащитным. Усталым. Он простоял так несколько минут, потом тихо закрыл дверь и ушел к себе в кабинет.

В эту ночь Амина долго не могла уснуть. В голове крутились противоречивые образы: его жестокость за ужином и этот немой, полный какого-то невысказанного груза взгляд на спящую Мадину. Кто он? Монстр, ломающий их волю? Или человек, запутавшийся в собственных понятиях о долге и исправлении ошибок, не знающий иного пути, кроме как строить все по чертежу, даже если материал сопротивляется?

Она не знала ответа. Знала только, что каждый день в этом доме — это битва. Битва за душу своей дочери. И за свою собственную. А противник был умнее, сильнее и беспощаднее. И, что самое страшное, временами ему невольно хотелось верить, что он, в конечном счете, хочет для них добра. Это делало сопротивление еще более мучительным и неоднозначным. Врага, который верит в свою правду, победить сложнее всего.

Молчание после супового инцидента растянулось на два дня. Джамал исчезал рано утром и возвращался поздно, явно избегая совместных ужинов. Амина дышала свободнее в его отсутствие, но напряжение не уходило — оно висело в доме густым туманом, проникая в каждый угол. Мадина стала тихой, как мышь. Она выполняла все пункты расписания без возражений, но в ее глазах погасла искорка. Она больше не пела себе под нос, не смеялась неожиданно. Это послушание было страшнее любых капризов.

На третий день, под вечер, когда Амина проверяла почту на ноутбуке в зимнем саду, к ней подошла Зарифа. Обычно бесстрастное лицо экономки выражало легкое беспокойство.

— Ханум, извините за беспокойство. Девочка… Мадина. Она ничего не ест с обеда. Говорит, что болит живот. Но ведет себя странно.

Амина бросила все и побежала наверх. Мадина лежала на кровати, свернувшись калачиком, лицо было бледным.

— Солнышко, что случилось?

— Болит, — прошептала девочка, не открывая глаз.

— Где болит? Покажи.

— Везде. И голова. Я устала.

Амина приложила ладонь ко лбу — жара не было. Но ребенок явно был нездоров. Не физически. Душа болела.

— Все будет хорошо, — прижала ее к себе Амина, качая, как в младенчестве. — Мама с тобой.

Вдруг Мадина разрыдалась. Не всхлипывая, а громко, отчаянно, захлебываясь слезами.

— Я хочу домой! Назад в нашу старую дом! Я ненавижу пианино! Ненавижу английскую тётю! Ненавижу этот дом! Он злой!

Дверь в комнату была приоткрыта. На пороге возникла тень. Джамал. Он стоял и смотрел на рыдающую дочь, и на его лице мелькнуло нечто похожее на растерянность. Он вошел.

— Что случилось?

— Она в истерике, — резко сказала Амина, не глядя на него, продолжая укачивать Мадину. — От перенапряжения. От страха. От тоски.

— Перестань реветь, — сказал Джамал, но голос его был лишен привычной командирской твердости. Он подошел ближе, сел на край кровати. Мадина, увидев его, зарылась лицом в мамину грудь еще сильнее, ее рыдания стали тише, но тело затряслось от подавленных спазмов.

Джамал протянул руку, словно хотел коснуться ее головы, но замер в воздухе.

— Мадина. Послушай меня.

Девочка не отзывалась.

— Я не хочу, чтобы ты ненавидела этот дом, — произнес он тихо, почти неслышно. — Или пианино. Или… меня.

Амина замерла. Она никогда не слышала от него таких слов. Не слышала этой неуверенной, сбившейся интонации.

— Ты хочешь… хочешь остановить занятия? — спросил он, и это прозвучало как огромная, почти невозможная уступка.

Мадина медленно повернула мокрое от слез лицо. Ее огромные глаза смотрели на него с немым вопросом.

— Навсегда? — прошептала она.

Джамал вздохнул. Он выглядел вдруг смертельно уставшим.

— Не навсегда. Но… мы можем сделать перерыв. Неделю. Если ты обещаешь, что будешь хорошо есть и… перестанешь плакать.

Это был не договор. Это был крик о помощи. Его собственный. Он не знал, как иначе наладить контакт с этим маленьким, хрупким существом, которое разваливалось на глазах от его же методов.

Мадина кивнула, всхлипнув.

— Обещаю.

— Хорошо, — сказал он и встал. Он постоял еще мгновение, глядя на них обеих, словно видя что-то совершенно новое, а затем вышел, тихо прикрыв дверь.

Истерика постепенно улеглась. Амина умыла Мадину, переодела ее в пижаму, напоила теплым молоком с медом. Девочка заснула, держа ее за руку, дыхание стало ровным.

Когда Амина спустилась вниз, было уже поздно. Дом погрузился в тишину. В гостиной горел только один торшер. Джамал сидел в кресле, в полумраке, в руках у него был стакан с темной жидкостью, но он не пил. Просто смотрел в пустоту.

Амина прошла мимо, намереваясь уйти наверх.

— Она спит? — раздался его голос из темноты.

— Да.

— Что с ней было?

Амина остановилась, но не поворачивалась к нему.

— Паника. Психическое истощение. Детская депрессия, если хочешь научный термин. Ты загнал ее в угол своими правилами, и у нее не осталось выхода, кроме как сломаться.

Он не ответил. В тишине было слышно, как потрескивает лед в его стакане.

— Я не хотел этого, — наконец произнес он. Слова прозвучали глухо, будто вынутые из-под тяжелого пресса.

— Но ты этого добился, — не оборачиваясь, сказала Амина и пошла к лестнице.

— Амина.

Она замерла, рука на перилах.

— Что?

Пауза. Потом звук, будто он поставил стакан на стол.

— Как… как ты с ней справлялась все эти годы? Когда она болела? Когда чего-то боялась?

Вопрос застал ее врасплох. В нем не было вызова. Была искренняя, непонятная ему потребность в знании.

— Я просто была рядом. Обнимала. Говорила, что все будет хорошо. Даже если сама в это не верила. Детям нужна не дисциплина в первую очередь. Им нужна уверенность, что их любят, даже когда они слабые и плачут.

Он снова замолчал. Амина поднялась на несколько ступеней.

— Я не знаю, как это, — его голос догнал ее, тихий, лишенный всякой защиты. — Меня не обнимали. Не утешали. Когда было страшно — говорили, что я мужчина и должен терпеть. Когда болел — что это слабость. Так воспитывали. Так строили.