В машине царила тишина. Только когда они отъехали, Джамал выдохнул.

— Школа. Ты вбросила это раньше времени.

— Нужно было дать им что-то взамен. Чтобы не казалось, что мы только отбиваемся. Чтобы был позитив.

— Рискованно. Но… эффективно. Ты была прекрасна.

Он не сказал «молодец». Сказал «прекрасна». И в этом слове было больше, чем профессиональная оценка. Было признание равного.

Дома их ждала Мадина с Зарифой. Девочка бросилась к Амине.

— Мам, тебя показывали по телевизору! Ты была как царица!

— Не царица, солнышко. Просто говорила правду.

Вечер прошел в странной, приподнятой атмосфере. Даже Зарифа подала ужин с чуть менее каменным лицом. Джамал был задумчив, но не закрыт. Он обсуждал с Аминой реакцию в соцсетях, первые отклики в прессе. В основном — сдержанно-позитивные. Скандал не раздулся. Пока.

Когда Мадину уложили, Амина вернулась в гостиную. Джамал стоял у камина с бокалом воды.

— Завтра будет сложнее. Они обдумают твои слова и начнут копать глубже. Школа — хороший ход, но он вызовет вопросы. Почему именно эта школа? Связь с твоим отцом станет еще очевиднее.

— Пусть копают. Правда на нашей стороне.

— Правда — понятие растяжимое. — Он поставил бокал. — Но сегодня ты доказала, что можешь держать удар. Я… впечатлен.

Он подошел к ней. Близко. Ближе, чем требовалось для разговора.

— В правилах нашего союза не было пункта про публичные выступления. Придется дописать.

— Каким пунктом?

— Пунктом о том, что я имею право гордиться тобой. — Он сказал это тихо, с некоторым усилием, как будто слова были незнакомыми и тяжелыми.

Она не ответила. Просто смотрела на него. И он, наконец, сделал то, что, видимо, хотел с момента их возвращения. Он обнял ее. Не как союзника. Не как партнера. Просто обнял. Крепко, по-мужски, пряча лицо в ее волосах. Она почувствовала, как напряжены его мышцы, как бьется его сердце — ровно, но гулко.

— Я боялся сегодня за тебя, — прошептал он в ее волосы. — Больше, чем за любой контракт. Это непривычно.

— Привыкнешь, — она обняла его в ответ, чувствуя под пальцами шершавую ткань его пиджака.

Он отстранился, держа ее за плечи, и изучающе посмотрел в лицо.

— Ты устала?

— Да.

— Тогда идем.

Он не уточнил, куда. Просто взял ее за руку и повел наверх. Не в ее спальню. Не в свою гардеробную. Он повел ее в его бывшую спальню, которая теперь была… ничейной. Комната была пуста, если не считать большой кровати. Он остановился посреди комнаты.

— Выбирай. Твоя комната, моя гардеробная или… это место. Нейтральное. Чтобы начать что-то новое. Без прошлого.

Амина огляделась. Пустое пространство. Чистый лист. Символизм был слишком очевиден, чтобы быть случайным.

— Здесь, — сказала она.

Он кивнул, вышел и вернулся через минуту с двумя бокалами воды. Поставил их на тумбочку. Потом медленно, давая ей время отступить, начал расстегивать пуговицы на ее жакете. Его пальцы были твердыми и точными, но без спешки. Он снял жакет, повесил его на спинку стула. Потом повернул ее к себе и начал расстегивать свою рубашку, не отпуская ее взгляда.

Это не было страстью в привычном смысле. Это был ритуал. Медленное, взаимное разоружение. Снятие масок, доспехов, ролей. Когда они остались в самом минимальном, он просто обнял ее и привлек к себе, и они упали на широкую, холодную простыню, как два усталых путника, нашедших наконец привал не на поле боя, а где-то рядом.

Близость была тихой, медленной, почти неловкой в своей осторожности. Не было огня, захлестывающего с головой. Было исследование. Прикосновения, которые спрашивали разрешения. Вздохи, в которых читалось удивление — вот он, вот она, живые, теплые, беззащитные. Он искал в ее глазах не страх, а доверие. И она давала его. Не всю себя сразу. Частично. Но искренне.

После, лежа в темноте, он обвил ее рукой за талию, прижав к себе. Его дыхание было ровным, но она чувствовала, что он не спит.

— Я не знаю, как это делать правильно, — сказал он в темноту.

— Никто не знает. Просто будь.

— Боюсь сделать больно.

— А я боюсь разучиться жить без боли. Значит, мы будем учиться вместе.

Он прижал губы к ее плечу. Не поцелуй. Скорее, печать. Знак принадлежности и принятия.

— Завтра, — прошептал он, — мир снова будет требовать от нас быть сильными. Хитрыми. Жесткими.

— А сегодня мы можем быть просто людьми. Уставшими. Запутавшимися. Но вместе.

Он не ответил. Просто крепче обнял ее, и через некоторое время его дыхание стало глубоким и размеренным. Он уснул. Впервые, возможно за много лет, позволив себе отключиться, зная, что она рядом. Не как угроза. Не как обязанность. Как часть самого себя, которую он только что признал.

Амина лежала, слушая его дыхание и гул собственной крови в ушах. Не было эйфории. Не было уверенности в завтрашнем дне. Была лишь тихая, усталая ясность. Они перешли очередную черту. Обратного пути действительно не было. И это было страшно. Но лежать в этой темноте, чувствуя тепло его тела и вес его руки, было менее страшно, чем все те одинокие ночи, что были до этого. Она закрыла глаза. Завтра — новая битва. А сегодня… сегодня было просто тихо. И этого пока было достаточно.

Утро пришло с первыми, холодными лучами, пробивавшимися сквозь щели в шторах. Амина проснулась не от звука, а от ощущения — тяжелая, теплая рука лежала на ее талии, дыхание ровное и глубокое позади нее. Она не двигалась, боясь нарушить хрупкую реальность этого момента. Он спал. Спал глубоко, без привычного напряжения в плечах. Лицо его, повернутое к ее затылку, было разглажено сном, и в этом полумраке он выглядел почти молодым, почти беззащитным.

Она осторожно повернулась, чтобы увидеть его. Вдруг его рука сжалась, пальцы впились в ее бок. Он открыл глаза. Мгновенная дезориентация, затем вспышка узнавания, и наконец — то самое, редкое, неприкрытое спокойствие.

— Утро, — прошептал он, голос хриплый от сна.

— Утро.

Они лежали, смотря друг на друга в сером предрассветном свете. Никто не торопился вскакивать, нарушать эту новую, необъяснимую тишину между ними.

— Я не отпускал тебя всю ночь, — сказал он, не вопросом, а констатацией, как будто удивляясь самому факту.

— Я знаю.

— И не хочу отпускать. — Он потянулся и провел тыльной стороной ладони по ее щеке. — Это проблема.

— Почему проблема?

— Потому что это делает меня слабым. Я должен быть начеку. Должен думать на десять шагов вперед. А когда я с тобой… я думаю только о том, что происходит здесь. Сейчас. Это роскошь, которую я не могу себе позволить.

Амина приподнялась на локте, глядя на него сверху вниз.

— Может, ты и не должен все время быть начеку? Может, иногда можно просто быть?

Он усмехнулся, но без злости.

— Легко сказать. Ты знаешь, что сегодня?

— Что?

— Сегодня тот человек, наш старый друг, должен выйти на свободу. Формально. И скорее всего, его уже ждут. С инструкциями. С деньгами. С новой злобой.

Легкая дрожь пробежала по ее спине, но она не отстранилась.

— И что мы делаем?

— Мы ждем. И живем. Как будто ничего не происходит. Твоя пресс-конференция дала нам фору. Теперь мы — благородная семья, вкладывающаяся в город. Нас сложнее атаковать в лоб. Значит, он будет бить исподтишка. Нам нужно быть готовыми ко всему.

Он сел на кровати, его спина, мощная и иссеченная старыми шрамами, была обращена к ней.

— Мадина. Ее нужно оградить. Полностью. Никаких лишних выходов. Даже в сад — только с Исламом. И с тобой.

— Я понимаю.

— И ты. — Он обернулся, его взгляд был серьезным, но уже не командным. Просящим. — Ты теперь на передовой. Твои поездки в школу, встречи — все будет под усиленным контролем. Это не недоверие. Это необходимость.

— Я знаю. — Она тоже села, натягивая на себя одеяло. — Но мы не можем запереть ее навсегда. Ей нужна жизнь. Друзья. Она ждет Хэллоуина, хочет нарядиться и пойти с Дашей по соседям.