— Правильно. Мужчина должен знать, что его дома ждет очаг, а не офисный филиал. — Его взгляд смягчился. Разговор потек в более спокойное русло — о винах, о курортах, о сложностях воспитания детей в современных условиях.

Но напряжение не ушло. Оно висело в воздухе, как запах озона перед грозой. Во время десерта, когда Сергей завел разговор о новых технологиях, Джамал вдруг извинился и вышел, сославшись на срочный звонок. Его отсутствие длилось дольше обычного.

Амина, оставшись одна с гостями, чувствовала на себе колючий взгляд Алисы.

— Вы очень спокойная для его жены, — заметила та, изучая ее через край бокала. — У нашего Павла две предыдущие жены не выдержали ритма. Сбежали. А вы… как будто всегда здесь были.

— Может, мне просто есть, что защищать, — тихо ответила Амина, глядя прямо на нее. — И это придает сил.

Павел рассмеялся, довольный этим ответом.

— Вот, Алиса, учись. Не каждый день встретишь женщину, которая понимает, что такое настоящие ценности.

Джамал вернулся. Его лицо было бледным под загаром, губы плотно сжаты. Но он снова включил улыбку, завел разговор о футболе. Однако Амина заметила, как его взгляд стал отрешенным, остекленевшим. Что-то случилось. Что-то плохое.

Ужин закончился в целом благоприятно. Павел пожал Джамалу руку, сказал, что они обдумают все детали. Но в его прощании не было окончательной твердости. Гарантий не дали.

Обратная дорога в машине проходила в гробовой тишине. Джамал сидел, уставившись в ночное окно, его кулак был сжат так, что костяшки побелели. Амина не решалась заговорить.

Только когда они въехали во двор дома, он резко повернулся к водителю.

— Уезжай. Задержись в городе. Мне нужно поговорить с женой.

Машина умчалась. Они остались стоять в холодном ночном воздухе под сенью кедров. Джамал прошелся взад-вперед, потом резко остановился перед ней.

— Ты справилась. Хорошо справилась.

— Но что-то пошло не так, — констатировала Амина. — После звонка.

— Проблема с землей. Тот самый дальний родственник, о котором говорил Павел. Объявился. Не родственник. А сын того человека, который когда-то владел клочком этого участка. Он нашелся. И не хочет уходить смиренно.

В его голосе звучала не просто злость. Звучала плохо скрытая тревога.

— И что это значит?

— Это значит проволочки, суды, скандал в прессе. А московские стервятники не любят скандалов. Они могут свернуть финансирование. Весь проект под угрозой. А проект — это не только деньги. Это репутация. Доверие. Все, на чем я строил последние годы.

Он говорил с ней так, будто она была партнером. Сообщником. И в этот момент она поняла, что стала им. Невольно, но стала.

— И что ты будешь делать?

— Что я всегда делаю. — В его глазах вспыхнул знакомый, хищный огонь. — Решать проблему. Любой ценой.

Он повернулся и пошел к дому. Амина последовала за ним. В холле он сбросил пиджак на вешалку и замер, глядя на лестницу, ведущую наверх, где спала Мадина.

— Сегодня ты сказала «крепость», — произнес он, не оборачиваясь. — Ты права. Крепость. Теперь эту крепость пытаются взять в осаду. И я не могу этого допустить.

Он поднялся наверх. Амина осталась внизу. Она чувствовала холод платья на спине и более глубокий холод внутри. Он впустил ее за крепостные стены. Показал уязвимость. И теперь она была не просто пленницей. Она была свидетельницей. Соучастницей. И если его крепость начнет рушиться, обломки погребут под собой и ее, и Мадину.

Война вышла за пределы их стен. И у нее не было выбора, кроме как надеяться на силу своего тюремщика. Эта мысль была самой пугающей из всех. Потому что враг, на которого она молилась, и защитник, в котором она отчаянно нуждалась, были одним и тем же человеком. И этот человек шел на свою очередную, безжалостную войну.

Тишина после того вечера была иной. Не враждебной и не ледяной, а густой, наэлектризованной, как перед разрядом. Джамал пропадал в городе с раннего утра до поздней ночи. Возвращался с запахом сигаретного дыма, въевшегося в одежду, и с темной тенью под глазами. Он почти не говорил, отдавал распоряжения Зарифе односложно, на вопросы Мадины отвечал рассеянно, но без прежней резкости.

Амина наблюдала. Она видела, как напряжены его плечи, как он машинально сжимает и разжимает кулак, сидя за ужином. Война вышла наружу, и он сражался на два фронта. Борьба за землю была для него не просто бизнес-проектом. Это был вопрос принципа, власти, а возможно, и чего-то более личного, о чем он никогда не говорил.

Через три дня после злополучного ужина, в субботу, когда они завтракали в непривычно поздней тишине, в доме раздался резкий, настойчивый звонок домофона у ворот. Зарифа, выглянув в монитор, вернулась с нахмуренным лицом.

— Хозяин, там человек. Называет себя Османом. Говорит, что вы ждете. Но без предупреждения.

Джамал медленно отложил нож. Весь его облик мгновенно преобразился — мягкость ушла, плечи расправились, взгляд стал острым и сосредоточенным. Охотник, уловивший запах добычи. Или добыча, почуявшая охотника.

— Веди его в кабинет. И не подходи к двери.

Он встал и вышел, не взглянув на Амину. Через минуту в холле послышались шаги — уверенные, тяжелые, чужие. Дверь кабинета закрылась.

Мадина посмотрела на мать широко раскрытыми глазами.

— Мам, кто это?

— Деловой человек папы. Не бойся. Допевай свой сок.

Но Амина сама боялась. Тишина из-за двери кабинета была зловещей. Не было слышно ни криков, ни даже приглушенных голосов. Просто тишина. Такая же густая и опасная, как и та, что окутала весь дом.

Прошло около двадцати минут. Затем раздались шаги, голос Зарифы у входной двери, и тишина снова поглотила дом. Джамал не вышел.

Амина отправила Мадину играть в оранжерею под присмотром Зарифы и сама, не в силах справиться с тревогой, поднялась на второй этаж. Она остановилась у двери кабинета, не решаясь постучать. Но дверь внезапно отворилась изнутри.

Джамал стоял на пороге. Он был бледен, а в руке сжимал сложенный лист бумаги так крепко, что бумага смялась.

— Ты подслушивала?

— Нет. Я… беспокоилась.

Он усмехнулся, но в усмешке не было ни капли веселья.

— Беспокоилась. Какая трогательная забота. Заходи. Если хочешь знать, за что твой муж воюет.

Он отступил, пропуская ее. Кабинет казался таким же, как всегда, но воздух в нем был спертым, с едва уловимым запахом дешевого одеколона — след чужого присутствия.

— Кто этот Осман?

— Представитель. Голос. Руки того самого сынка, который вдруг вспомнил о правах на клочок пустоши, где паслись только овцы его деда. — Джамал бросил смятый лист на стол. — Выкуп. Он требует выкуп за отказ от претензий. Сумма астрономическая. Наглый, тупой шантаж.

— А если не заплатить?

— Он пойдет в суд. И в прессу. И найдет таких же, как он, обиженных на жизнь и на меня лично. Они поднимут вой. Этого достаточно, чтобы московские партнеры свернули. Они не любят шума. Им нужна тихая гавань для инвестиций, а не поле брани с местными разборками.

Он подошел к окну, уперся ладонями в подоконник.

— И что ты будешь делать?

— Не знаю. — Это признание, вырвавшееся у него, прозвучало как поражение. — Заплатить — значит признать их методы, открыть шлюзы для других шантажистов. Не платить — рисковать всем проектом. И не только им.

Он обернулся, и его взгляд упал на фотографию на столе. Не семейную — их семейных фотографий не существовало. Это был старый снимок, пожелтевший. На нем — два молодых парня в горной местности, обнявшись. Джамал и… тот самый брат, из-за мести за которого когда-то и пострадала Амина.

— Эта земля… она была его идеей. Нашей общей идеей. Первый серьезный проект. Он не дожил. Я должен был довести. Теперь на ней хотят построить не терминал, а памятник моей слабости.

Амина молчала. Она впервые видела его таким — беззащитным в своей ярости, прижатым к стенке не врагом, а призраком прошлого и алчностью настоящего.