— Здравствуй, Мадина, — сказал он, и его голос, всегда такой твердый, стал тише, натянуто-ровным. — Я твой папа.

Девочка молчала, лишь сильнее вцепилась в руку Амины.

— Поздоровайся, солнышко, — тихо подсказала Амина.

Мадина, не отрывая испуганных глаз от незнакомого мужчины, прошептала:

— Здравствуйте.

Джамал кивнул, как будто так и должно было быть. Он открыл заднюю дверь машины.

— Садитесь. Поехали домой.

Амина помогла дочери забраться на сиденье, сама села рядом. Джамал сел за руль. Оно пах чистотой, дорогим мылом и чем-то чужим, металлическим. Двигатель завелся с тихим урчанием.

Машина тронулась, плавно выехала со двора. Амина не оборачивалась. Она смотрела вперед, через лобовое стекло, на улицы, которые уплывали назад. На свою старую жизнь, остававшуюся в пыльном, солнечном дворе. Впереди был новый дом. Новая реальность. Тюрьма с бархатными стенами, где надзирателем был муж, а ключи — в сердце ее дочери.

Она почувствовала, как маленькая теплая ладонь ищет ее руку. Амина сжала пальцы Мадины, давая понять — я здесь. Все будет хорошо. Она повторяла это про себя, как мантру, как заклинание, в которое нужно было верить, потому что иначе сойти с ума было слишком легко.

Джамал молча вел машину. Его профиль был сосредоточенным и непроницаемым. Ни слова. Ни взгляда. Просто дорога, уводящая их всех троих в неизвестность, которую он для них приготовил.

Дом был не в одном из тех пафосных новых поселков у моря, как ожидала Амина. Он стоял на старом, но престижном городском холме, за высоким каменным забором, скрытый вековыми кедрами. Сам дом — двухэтажный, из темного кирпича, с массивной дубовой дверью. Не кричащий, но безмолвно утверждающий свою значимость. Как и его хозяин.

Джамал открыл дверь ключом и шагнул внутрь, жестом приглашая их войти. Войти в его владения.

Первое, что поразило — тишина. Не просто отсутствие шума, а густая, звукопоглощающая тишина, нарушаемая только мерным тиканьем огромных часов в глубине холла. Второе — холод. Не температурный, а визуальный. Светлые стены, темный полированный паркет, минималистичная мебель строгих форм. Ни одного лишнего предмета, ни одной семейной фотографии, только пара абстрактных картин в тонких черных рамах. Пахло свежестью, дорогой химией и пустотой.

Мадина прижалась к ее ноге, маленькой ручкой сжимая подол ее юбки.

— Большой, — прошептала она.

— Это наш дом теперь, — сказал Джамал, снимая куртку и вешая ее на идеально прямую вешалку в гардеробной нише. — Зарифа!

Из-за угла бесшумно возникла женщина лет пятидесяти, в строгом темно-синем платье и белоснежном фартуке. Лицо непроницаемое, взгляд опущен.

— Хозяин.

— Это моя жена, Амина. И моя дочь, Мадина. Они будут жить здесь.

Зарифа подняла глаза на Амину — быстрый, оценивающий взгляд, в котором не было ни тепла, ни любопытства, только привычная служебная внимательность. Она кивнула.

— Здравствуйте, ханум. Здравствуй, девочка.

— Покажи им их комнаты, — распорядился Джамал. — И объясни, как здесь все устроено.

Он повернулся к Амине, его лицо было лишено эмоций, как маска.

— Мой кабинет — на втором этаже, левая дверь. В него без стука не входить. Остальные помещения — в вашем распоряжении. Ужин в восемь. Не опаздывайте.

И он ушел, поднявшись по широкой лестнице, растворившись в полумраке второго этажа. Он оставил их на попечение экономки, как сдал на хранение два чемодана.

Зарифа двинулась вперед, и они, как загипнотизированные, последовали за ней.

— Это главная гостиная. Камин растапливается по желанию хозяина. Телевизором пользоваться можно, после десяти вечера — только без звука.

Она говорила ровным, наметанным тоном, словно проводила экскурсию по музею, где все экспонаты нельзя трогать руками.

— Столовая. Завтрак в восемь, обед в три, ужин в восемь. Если опоздали — пища убирается на кухню, можно разогреть самостоятельно. Хозяин не любит, когда еда стоит на столе без дела.

Они прошли в стеклянную переходную галерею, выходящую в зимний сад.

— Оранжерея. Цветы поливают садовники по вторникам и пятницам. Хозяин не возражает, если девочка будет здесь играть, но трогать кактусы и орхидеи нельзя.

Мадина, зачарованная яркими красками, потянулась к огромному цветку, но Амина мягко отвела ее руку.

— Нельзя, солнышко, тут все хрупкое.

Зарифа бросила на них беглый взгляд и продолжила.

— Кухня. Пользоваться можно. После себя все вымыть и вытереть насухо. Мусор выносится до восьми вечера.

Амина чувствовала, как внутри все сжимается от этой бесконечной череды правил. Этот дом дышал дисциплиной. Здесь нельзя было просто жить — здесь нужно было функционировать, как отлаженный механизм.

Наконец, они поднялись на второй этаж. Зарифа открыла первую дверь по правой стороне.

— Комната для девочки.

Комната была просторной, светлой, с видом на сад. Мебель — добротная, из светлого дерева, постельное белье с нейтральным узором. Ни одной куклы, ни одного детского рисунка. Стерильно, как номер в хорошем отеле. На кровати лежала упаковка — внутри оказались несколько мягких игрушек, дорогих, с бирками.

— Хозяин распорядился купить. Если что-то не понравится — можно заменить.

Мадина робко подошла и потрогала плюшевого медведя. Она не обняла его, просто смотрела, будто ожидая, что игрушка имеет свои правила обращения.

— А это — ваша комната, ханум, — Зарифа открыла следующую дверь.

Комната была больше, с собственной гардеробной и выходом в небольшой будуар. Интерьер — в оттенках бежевого и серого. Широкая кровать. Одна. Рядом, у стены, стоял компактный диван, который, очевидно, раскладывался. Значит, Джамал намерен был спать здесь? Он же соглашался на отдельные комнаты. Внутри все похолодело.

— Где комната… хозяина? — спросила Амина, стараясь, чтобы голос не дрогнул.

— В конце коридора. Но он сказал, что будет ночевать здесь, — Зарифа указала на диван кивком. Ее лицо не выражало ни удивления, ни осуждения. Просто констатация. — Гардероб для ваших вещей — здесь. Ванная — через эту дверь. В доме есть еще три гостевых спальни. Вопросы будут?

Вопросов было миллион. Но ни один из них нельзя было задать этой каменной женщине.

— Нет, спасибо.

— Тогда я на кухне. Если что — на стене в каждом помещении есть домофон, кнопка два.

Экономка удалилась, оставив их в центре огромной, безликой комнаты. Тишина снова накрыла с головой, давящая и полная незримого присутствия.

Мадина первая нарушила ее.

— Мам, я хочу домой.

В ее голосе прозвучала такая тоска и растерянность, что у Амины перехватило дыхание. Она опустилась на колени, обняла дочь.

— Это наш дом теперь, помнишь? Мы здесь будем жить с папой. Нужно привыкнуть. Давай расселим твоих зверюшек?

— Он страшный, — шепотом призналась Мадина. — И этот дом страшный. Он как больница.

Амина не могла с этим спорить. Она сама чувствовала то же самое.

— Он просто непривычный. Мы его оживим. Наши вещи привезем, твои рисунки на стены развесим. Станет уютнее. Обещаю.

Они начали распаковывать чемодан Мадины, расставляя по полкам знакомые книжки, укладывая на подушку старого, потрепанного зайца. Каждая знакомая вещь казалась крошечным островком безопасности в этом море чужеродного порядка.

В половине восьмого раздался твердый стук в дверь. Вошел Джамал. Он переоделся в темные брюки и свежую рубашку с расстегнутым воротом. Он осмотрел комнату беглым взглядом, заметил раскрытый чемодан, игрушки на кровати.

— Ужин через полчаса. Приведите себя в порядок.

Его взгляд упал на Мадину, которая снова замерла, как мышка.

— Ты обустроилась?

Девочка молча кивнула, пряча лицо в складках материнской одежды.

— Хорошо, — сказал он, и вышел.

Ужин проходил в гробовой тишине. Длинный стол, накрытый белой скатертью. Зарифа бесшумно подавала блюда — салат, суп, рыбу с овощами. Все идеально приготовлено, красиво разложено. И безвкусно. Амина ела автоматически, почти не чувствуя вкуса. Мадина ковырялась в тарелке.