— Рисовала. Тебе показать?

Он кивнул, не глядя, и прошел в кабинет, закрыв за собой дверь. Мадина помрачнела.

— Он опять сердитый?

— Нет, солнышко. Он просто устал. Показывай свои рисунки.

Весь день Амина двигалась как автомат. Помогала Мадине, говорила с Зарифой о меню, пыталась открыть ноутбук, но не могла сосредоточиться. Из-за двери кабинета не доносилось ни звука. Он заперся там, один на один со своими демонами, которых сам же выпустил наружу.

К ужину он не вышел. Зарифа, получившая по домофону лаконичный приказ не беспокоить, развела руками. Амина накрыла еду в тарелку, постояла с ней у двери кабинета, но не постучала. Слишком свежи были его слова, слишком обнажены нервы. Она поставила тарелку на пол у двери и ушла.

Ночью она не могла уснуть. Ворочалась на слишком большой кровати, и каждый скрип дома, каждый шорох ветра за окном заставлял ее вздрагивать. Она думала о выборе, которого, по сути, не было. Ненавидеть — уничтожить хрупкое перемирие, которое все же давало Мадине проблески нормального детства. Простить — предать память отца. Стать союзником… это значило принять его войну как свою. Сделать его врагов своими. И что страшнее всего — начать видеть в нем не только палача, но и жертву, пусть и самого себя.

Около двух часов ночи она встала, накинула халат и вышла в коридор. В доме горел только ночник у лестницы. Подойдя к кабинету, она увидела, что тарелка пуста и стоит аккуратно на полу рядом с дверью. Значит, он вышел. Или выходил.

Она спустилась на кухню за водой. И замерла на пороге. Он сидел за кухонным островом в темноте, освещенный только голубоватым светом от открытого холодильника. Перед ним стоял стакан с водой. Он сидел, ссутулившись, уставясь в одну точку. Он выглядел разбитым.

Услышав ее шаги, он медленно поднял голову. Его глаза во мраке казались огромными, пустыми.

— Не спится? — спросил он, и его голос был хриплым от долгого молчания.

— Нет. Тебе тоже?

— Я не пытался.

Она вошла, налила себе воды, села на высокий стул напротив, но не прямо, а чуть в стороне. Они сидели в полумраке, разделенные столешницей острова, как два осторожных зверя у водопоя.

— Спасибо за еду, — сказал он.

— Пожалуйста.

Тишина снова натянулась, но на этот раз она не была враждебной. Она была уставшей, общей.

— Я не ожидал, что скажу тебе все это, — нарушил молчание он. — Не планировал. Но когда мы были там… я понял, что ты имеешь право знать, в какую грязь ты втянута. Даже если это заставит тебя возненавидеть меня еще больше.

— Это не сделало ненависть сильнее, — тихо призналась Амина, глядя на воду в своем стакане. — Это… запутало все окончательно. Я не знаю, что чувствовать.

— Значит, я все сделал правильно. Ненависть — это просто. Сложность требует выбора.

Он отпил воды, поставил стакан со звоном.

— Сегодня, когда мы вернулись, и Мадина смотрела на меня… я впервые испугался не за нее. Я испугался ее. Ее взгляда. Что она увидит во мне то же, что видела ты все эти годы. И что я не смогу этого скрыть.

— Она видит больше, чем мы думаем. Но она видит и другое. То, как ты снял с нее паутину в саду. Как вытащил занозу. Как сегодня утром молча положил ей на тарелку то печенье, которое она любит, но боялась взять без спроса.

Он сжал стакан.

— Это мелочи.

— Для детей мелочи — это и есть все. Из них складывается мир. Она строит свой образ отца не из твоих бизнес-решений или прошлых грехов. Она строит его из этих мелочей.

Он задумался, его пальцы водили по запотевшему стеклу.

— Ты говорил стать союзником. Что это значит на практике? Для тебя? — спросила Амина, решаясь перейти на опасную территорию.

— Это значит перестать делить дом на свою территорию и мою. Это значит обсуждать решения, касающиеся Мадины. Это значит… не прятать от тебя угрозы. И слушать твои советы, даже если они идут вразрез с моими инстинктами. Как с Османом. Это риск. С обеих сторон.

— Для меня это значит перестать видеть в тебе только тюремщика. Это значит… возможно, иногда говорить тебе неприятные вещи. И надеяться, что ты не раздавишь меня за это.

— Я уже не смогу тебя раздавить, Амина, — он произнес это с горькой усмешкой. — Ты стала для меня слишком… важным активом. В плохом и хорошем смысле этого слова.

Он встал, подошел к окну, отодвинул штору. На улице было темно, лишь фонарь у ворот отбрасывал желтый круг света.

— Завтра приезжает архитектор с окончательными планами терминала. Я хочу, чтобы ты присутствовала.

— Я? Я в этом ничего не понимаю.

— Ты понимаешь в пространствах. В том, как люди будут в них перемещаться. Это не только логистика. Это тоже психология. Мне нужен твой взгляд. Союзник, помнишь?

Он сказал это не как приказ, а как предложение. Первое деловое предложение. Амина почувствовала, как в груди что-то дрогнуло — странное, щемящее чувство ответственности.

— Хорошо. Я буду.

Он кивнул, все еще глядя в окно.

— И еще. В пятницу. Мы едем на могилу моего брата. Я давно не был. И… я хочу взять с собой Мадину. Чтобы она знала. О той части своей семьи, которой нет. Если ты не против.

Это было больше, чем доверие. Это было включение в самый сокровенный, самый болезненный ритуал. Амина поняла, что это и есть точка невозврата. Либо они начинают делиться друг с другом не только пространством, но и памятью, болью, историей. Либо они навсегда останутся двумя параллельными линиями, скрепленными только общим ребенком.

— Я не против, — сказала она.

— Спасибо.

Он отпустил штору, повернулся к ней. В свете холодильника его лицо казалось вырезанным из пепельного камня.

— Тогда доброй ночи, Амина.

— Доброй ночи, Джамал.

Она вышла первой, оставив его в темноте кухни. Поднимаясь по лестнице, она чувствовала, как земля под ногами больше не качается. Она все так же тверда и непрощающа. Но теперь она знала ее состав — глина, пепел, кости. И, возможно, семена чего-то иного, что еще могло попытаться прорасти сквозь эту мертвую толщу. Пусть с трудом. Пусть криво. Но прорасти.

Войдя в спальню, она не сразу легла. Подошла к окну, за которым спал город. Где-то там была пустошь, проклятая земля. И могила незнакомого мужчины, чья смерть связала их судьбы в один тугой, болезненный узел. Она положила ладонь на холодное стекло. Война не закончилась. Она просто вступила в новую, неизведанную фазу, где враг и союзник оказались одним лицом. И ей предстояло научиться жить с этим. Ради дочери. Ради себя. Ради этого сложного, сломанного, невыносимого мужчины, который стал частью ее жизни, хотит она того или нет. Выбора больше не было. Был только путь вперед. Вместе.

Утро после ночного разговора в кухне началось не с тишины, а с непривычного, осторожного движения. Амина, спустившись, обнаружила Джамала уже за столом. Он читал газету, но кофе стоял нетронутый, и взгляд его был рассеян. Рядом, на его обычном месте, лежала раскрытая папка с чертежами.

Увидев ее, он кивнул в сторону папки.

— Архитектор будет в одиннадцать. Если хочешь, посмотри предварительные планы.

Не приказ. Не предложение. Констатация возможности. Амина взяла папку. Листы были испещрены строгими линиями и цифрами — разметка, подъездные пути, зоны погрузки. Сухой язык логистики. Но она, как и обещала, попыталась увидеть за этим пространство. Где будут люди? Где возникнут узкие, напряженные места? Где будет скапливаться усталость?

Мадина пришла на завтрак, и Джамал, отложив газету, спросил ее, хочет ли она сегодня вечером помочь ему выбрать рамку для одной старой фотографии. Девочка, удивленная, но польщенная, согласилась.

В одиннадцать прибыл архитектор — молодой, энергичный, явно нервничающий перед боссом. Совещание проходило в кабинете. Амина сидела чуть в стороне, слушала. Джамал задавал резкие, точные вопросы о несущих конструкциях, о нагрузках, о сроках. Он был в своей стихии — жесткий, требовательный, бескомпромиссный.