И вот, когда архитектор, запинаясь, начал объяснять планировку зоны отдыха для водителей — тесное помещение без окон в глубине комплекса, — Амина не выдержала.

— Это ошибка.

Все взгляды устремились на нее. Архитектор замер с указкой в руке. Джамал медленно повернул кресло, его лицо не выражало ничего.

— Продолжай.

— Люди, которые будут там работать, — водители, грузчики. Их труд физический, монотонный, стрессовый. Загнать их на перекур в бетонный ящик без дневного света — это не отдых. Это дополнительное подавление. Они будут выходить злее, уставше. Это скажется на безопасности, на атмосфере. Нужно остекление. Хотя бы с одной стороны. И зелень. Пусть даже искусственную.

Архитектор начал что-то бормотать про смету и несущие стены. Джамал поднял руку, заставив его замолчать. Его взгляд был прикован к Амине.

— Твои аргументы?

— Люди — не роботы. Уставший, озлобленный человек совершает ошибки. Ломает технику, провоцирует конфликты. Дешевле один раз вложиться в человечное пространство, чем потом постоянно платить за ремонты и разбирательства. Это не благотворительность. Это инвестиция в стабильность.

В кабинете повисла тишина. Архитектор переводил взгляд с нее на Джамала и обратно, явно ожидая взрыва. Джамал откинулся в кресле, постучал пальцами по столу.

— Пересчитайте. Вариант с остеклением северной стены и минимальным озеленением. Завтра к десяти. — Он бросил взгляд на архитектора. — Все.

Тот, не веря своему счастью, собрал бумаги и почти выбежал. Дверь закрылась. Джамал повернулся к Амине.

— Инвестиция в стабильность. Хорошая формулировка. Возьму это за правило. Со мной нужно говорить на языке выгоды. Даже если за ним стоит что-то иное.

— Это был язык выгоды.

— Отчасти. — Он встал, подошел к окну. — Но я видел, как ты смотрела на этот чертеж. Ты видела не смету. Ты видела людей в этой коробке. Так вот. Больше никогда при посторонних. Ты можешь быть права сто раз, но показывать, что думаешь о чьих-то чувствах, — слабость в моем мире. Запоминают слабость. Используют.

Это был не выговор. Это был урок. Урок союзнику.

— Поняла.

— Хорошо. Теперь готовься. Через час едем.

Поездка на кладбище была молчаливой, но не тягостной. Джамал купил по дороге простые цветы — не дорогой венок, а скромные хризантемы. Кладбище было старым, горным, с видом на хребты. Могила брата оказалась простой, почти аскетичной — темный камень, лаконичная надпись. Ничего показного.

Джамал долго стоял, молчал. Потом положил цветы, поправил камень, не требующий поправки. Мадина, притихшая, держалась за руку Амины, широкими глазами наблюдая за отцом. Она впервые видела его таким — безоружным, беззащитным перед памятью.

— Это твой дядя, — тихо сказал Джамал, не оборачиваясь. — Его звали Арсен. Он был хорошим человеком. Слишком хорошим для этого мира.

— Он похож на тебя? — спросила Мадина.

— Нет. Он улыбался чаще.

Он сделал шаг назад, давая им место. Амина подошла, положила свою веточку цветов. Она чувствовала странную связь с этим незнакомцем под камнем. Он был причиной. Причиной ее горя и причиной того, что она сейчас стояла здесь, рядом с его братом.

— Простите, — прошептала она, сама не зная, к кому обращается — к Арсену, к отцу, ко всем.

На обратном пути Мадина, утомленная тишиной и грузом взрослых эмоций, уснула. В машине Джамал сказал, глядя на дорогу:

— Спасибо, что поехала.

— Мы должны были.

— Не должны. Сделали. Это разница.

Вечером, после ужина, когда Мадина уже спала, а Амина сидела в гостиной с книгой, раздался звонок домофона у ворот. Зарифа, проверив монитор, позвала Джамала. Лицо ее было настороженным.

— Хозяин, там молодой парень. Говорит, что ему передали пакет для вас. Без предупреждения.

Джамал нахмурился, вышел в холл. Амина, почуяв неладное, последовала. На экране монитора был виден нервный молодой человек в простой куртке, держащий в руках плотный коричневый конверт формата А4.

— Спроси, от кого, — приказал Джамал Зарифе.

Ответ, видимо, не удовлетворил его. Лицо застыло маской.

— Пусть оставит в почтовом ящике у ворот и уходит. Скажи, что я позже заберу.

Когда парень скрылся из виду, Джамал не двинулся с места. Он смотрел на экран, где теперь была пустота.

— Не подходи к воротам. Никто не подходит. Я сам. — Он взял куртку.

— Джамал, что это?

— Не знаю. Поэтому я иду один.

Он вышел. Амина подбежала к окну, выходящему на подъезд. Она видела, как он, не спеша, вышел за ворота, огляделся, подошел к почтовому ящику. Его движения были плавными, но готовыми к взрыву. Он достал конверт, не открывая, ощупал, поднес к свету фонаря. Потом резко развернулся и быстро вернулся в дом.

В холле он разорвал конверт. Внутри были фотографии. Он пробежал их глазами, и все его тело напряглось, как у зверя, уловившего запах опасности. Амина, стоя в нескольких шагах, увидела мелькнувшие кадры — она и Мадина в саду несколько дней назад. Она, ведущая Мадину за руку в детский сад утром. Крупные планы. Снятые скрытой камерой или длиннофокусным объективом.

— Кто? — выдохнула она.

Джамал перевернул последнюю фотографию. На обороте было грубо нацарапано черным маркером: «Напоминание. Цены растут».

Он не сказал ни слова. Просто собрал все фотографии, аккуратно сложил их обратно в конверт. Его лицо было страшным в своем абсолютном, ледяном спокойствии.

— Это не Осман. У него уже нет причин. Это кто-то другой. Кто-то, кто следил за Османом или следил за мной. И решил, что нашел новый рычаг.

— Мадина… — голос Амины сорвался.

— Я знаю. С завтрашнего дня ее в сад не водить. Занятия здесь. Выход из дома — только со мной или с двумя охранниками. И ты. Ни шага без предупреждения.

Он говорил методично, без паники, но каждый звук был отлит из стали.

— Ты обещал… союз. Вот он. Первая атака. Напрямую на тебя. На нее. Готовься.

Он повернулся и пошел к кабинету, чтобы звонить, отдавать приказы, снова погружаться в войну. Амина осталась в холле, обняв себя за плечи. Страх вернулся, знакомый и липкий. Но теперь он был другим. Он был общим. И в нем, сквозь леденящий ужас, пробивалось что-то твердое, почти яростное. Они тронули ее дочь. Ее дочь. И того человека за дверью кабинета, который, каким бы он ни был, стал ее единственным щитом.

Она поднялась наверх, в комнату Мадины. Девочка спала, безмятежная, не зная, что ее мир снова сузился до размеров охраняемой крепости. Амина села на край кровати, взяла ее теплую ладонь в свою. И впервые за много лет она не просто боялась. Она злилась. Глухо, отчаянно злилась на тех, кто снова врывался в их жизнь, кто использовал ребенка как разменную монету.

Джамал, войдя в комнату и увидев ее там, остановился на пороге.

— Она не должна знать, — сказал он тихо.

— Я знаю.

— Я решу эту проблему.

— Мы решим, — поправила его Амина, поднимая на него глаза. В ее взгляде не было покорности. Была та же сталь, что и в его голосе, только закаленная иным огнем — материнским. — Союзники. Помнишь?

Он смотрел на нее, на спящую дочь, на их соединенные руки. Кивнул, один раз, резко.

— Тогда первое правило союза. Я делаю грязную работу. Ты обеспечиваешь тыл. Ее спокойствие. Ее нормальность. Это твоя зона ответственности. И ты не имеешь права дать слабину.

— Не дам.

Он развернулся и ушел. Амина осталась сидеть в темноте, слушая ровное дыхание дочери. Страх никуда не делся. Но теперь он был не парализующим, а мобилизующим. Враги объявились. Они были где-то там, в темноте. А здесь, в этой комнате, была ее дочь. И там, за дверью кабинета, был их общий, сложный, опасный союзник. И она была частью этого союза. Не пешкой. Не заложницей. Стеною. Частью крепости.

Она наклонилась, поцеловала Мадину в лоб.

— Никто не тронет тебя, — прошептала она в тишину. — Никто. Потому что у тебя теперь есть не только мама. У тебя есть целая армия. И ее командир, какой бы он ни был, готов сжечь весь мир, чтобы защитить тебя. А я… я буду следить, чтобы он не сжег нас самих в этой пожаре.