— Садись. Обдумаю.

На обратном пути он был молчалив. Но не закрыт. Он смотрел на дорогу, и Амина видела, как его пальцы отбивают какой-то ритм по рулю. Он обдумывал.

Когда они въехали во двор дома, он заглушил двигатель, но не вышел.

— Ты сегодня хорошо справилась с юристом. Он не самый покладистый.

— Он защищает твои интересы.

— Теперь он защищает наши интересы. — Он повернулся к ней. — Школа. Ладно. Я дам команду оценить объем работ. Но это будет твой проект. От начала до конца. Ты будешь общаться с директором, с подрядчиками, контролировать. Я дам тебе человека в помощь, но решение за тобой. Испытание. Выдержишь — получишь больше.

Он не предлагал. Он бросал вызов. И она принимала его.

— Хорошо.

— И еще одно. Сегодня вечером. После ужина. Приходи в кабинет. Без Мадины. Нам нужно поговорить. О том, что было вчера. О том, что… начинается.

Он вышел из машины, не дав ей ответить. Амина осталась сидеть, чувствуя, как сердце бьется где-то в горле. Разговор. Тот самый, которого она и боялась, и ждала.

Вечер был долгим. Мадина, уставшая от дня, уснула быстро. Амина переоделась в простые штаны и свитер — доспехи простоты. Она постучала в дверь кабинета.

— Войди.

Он стоял у камина, с бокалом воды в руке. Не коньяка. Воды. Он был без пиджака, рубашка расстегнута на две пуговицы.

— Закрой дверь.

Она закрыла. Тишина в кабинете была густой, налитой невысказанными словами.

— Сегодня ты перешла черту, — начал он без предисловий. — Ты перестала быть пассивной стороной. Ты стала активным игроком. И это меняет все.

— Ты сам этого хотел. Союзника.

— Я хотел помощника. А получил… партнера. Который может оспаривать мои решения. Который видит дальше сиюминутной выгоды. Который напоминает мне о вещах, которые я пытался забыть. О школе. О брате. О том, каким я мог бы быть.

Он поставил бокал.

— Это неудобно, Амина. Опасно. Для моей власти. Для моего контроля. Над бизнесом. Над жизнью. Над тобой.

— Я не хочу, чтобы ты мной контролировал.

— Я знаю. И это самая большая проблема. Потому что я не знаю, как иначе. Все, что у меня есть, построено на контроле. Без него все рассыплется.

Он подошел ближе, остановившись в шаге от нее.

— Вчера я чуть не переступил еще одну черту. Ту, за которой нет возврата. И я не уверен, что хочу останавливаться. Но я должен быть уверен. Потому что если я позволю себе это… если я позволю себе тебя… то назад пути уже не будет. Ни для меня. Ни для тебя.

Амина смотрела ему прямо в глаза, не отводя взгляда.

— А что, если назад уже и нет пути? Что, если мы уже прошли ту черту, когда ты привез меня на пустырь и показал свою боль? Когда я стояла с тобой против Павла? Когда мы вместе готовили день рождения Мадине? Ты думаешь, после этого можно просто отступить и играть в тюремщика и пленника?

— Нет, — честно ответил он. — Нельзя. Но я не знаю, что делать дальше. Я не умею… любить. Не так. Не без условий, не без расчета. То, что я к тебе чувствую… это сплошной хаос. Желание защитить, страх потерять, злость на твою независимость, гордость за нее… и это… это что-то еще, от чего у меня темнеет в глазах, когда ты рядом.

Он сказал это с такой сырой, обнаженной правдой, что у Амины перехватило дыхание.

— Может, не нужно это называть. Может, нужно просто чувствовать. День за днем. Как мы делаем уже несколько недель.

— А если я причиню тебе боль? Снова. Своими методами, своей жестокостью, своей одержимостью контролем?

— Тогда я скажу тебе. Как союзник. И мы найдем другой путь. — Она сделала последний, решающий шаг. Теперь между ними не было расстояния. — Джамал. Я тоже боюсь. Боюсь твоей силы, твоей ярости, твоего прошлого. Но я больше не боюсь тебя. И это самое страшное и самое прекрасное, что со мной случилось за эти семь лет.

Он замер, его глаза метались по ее лицу, читая каждую черточку, ища ложь, слабину, страх. Не находил.

— Ты уверена?

— Нет. Но я готова попробовать.

Он медленно, будто преодолевая невидимое сопротивление, поднял руку и коснулся ее волос. Потом провел ладонью по щеке, вдоль линии шеи, остановил руку у ключицы, чувствуя бешеный пульс под кожей.

— Тогда… тогда нам нужны новые правила. Не тюремные. Договорные. Между равными.

— Какие?

— Первое. Никогда не лгать друг другу. Даже если правда будет ранить.

— Согласна.

— Второе. Мадина — вне игры. Всегда.

— Безусловно.

— Третье. — Он наклонился ближе, его дыхание смешалось с ее. — Если мы сделаем этот шаг… обратного пути не будет. Ты станешь моей. По-настоящему. А я… я стану твоим. Со всем своим багажом, своими демонами, своей войной. Ты готова принять это?

— Ты готов принять меня? Со всей моей болью, моим упрямством, моей памятью?

— Я уже принял. Просто боялся в этом признаться.

И тогда он наконец закрыл последний сантиметр между ними. Его губы коснулись ее. Сначала осторожно, почти неуверенно, как будто проверяя, не исчезнет ли она. Потом увереннее, глубже. Это был не поцелуй страсти. Это был поцелуй капитуляции. Капитуляции перед тем, что оказалось сильнее расчетов, сильнее страха, сильнее ненависти. Поцелуй двух одиноких, искалеченных душ, нашедших друг в друге не спасение, а шанс. Шанс начать все заново. На пепелище. Но заново.

Когда они разомкнулись, дыхание у обоих было сбитым. Он прижал лоб к ее лбу.

— Новые правила начинаются сейчас, — прошептал он.

— Да, — ответила она, и в ее голосе впервые зазвучала не надежда, а уверенность. — Сейчас.

Утро пришло с ощущением сдвинувшейся оси мира. Амина проснулась не от звука, а от тишины — непривычной, густой, наполненной смыслом. Она лежала, глядя в потолок, и тело помнило каждое прикосновение. Нежность его ладони на шее. Грубость щетины, коснувшейся ее щеки. Вкус его поцелуя — горьковатый, как крепкий чай, и бесконечно правдивый.

Она встала, оделась в простые вещи, но процесс этот ощущался как надевание новых, невидимых доспехов. Она была другой. И знала, что он тоже.

На кухне царила тишина. Ни Джамала, ни Мадины. На столе стоял термос с кофе и лежала записка, на этот раз без обращения, просто: «Встреча с директором школы в 11. Машина в 10:30. Ислам поедет с тобой. Д.»

Деловой тон. Ни намека на ночь. И все же — он все организовал. Передал ей бразды. Это было его признание — не на словах, а на деле.

Мадину разбудила Зарифа, помогла ей одеться. Девочка, спускаясь, сразу спросила:

— Мам, а где папа?

— На работе. Но он оставил нам важное дело. Сегодня мы поедем в школу. Такую же, где учился твой дедушка.

— Он там был маленьким?

— Да. И папа твой там тоже был. И его брат.

Мысль о том, что в одном месте пересеклись судьбы всех ключевых мужчин ее жизни, вызывала у Амины странное, щемящее чувство.

Встреча с директором школы, пожилой, уставшей женщиной по имени Зайнаб Ибрагимовна, прошла в небольшом, захламленном кабинете. Женщина смотрела на Амину с недоверием, услышав фамилию Абдуллаева.

— Ремонт? Вы серьезно? Уже десять лет мы обиваем пороги, а тут вдруг такая щедрость.

— Это не щедрость, — четко сказала Амина, чувствуя, как важны каждое слово. — Это долг. Перед памятью людей, которые здесь учились. Моего отца. Брата моего мужа. И просто… перед будущим детей, которые учатся здесь сейчас.

— А условия какие? — спросила директор, и в ее глазах читалась привычная горечь: ничего не дается просто так.

— Никаких. Вы предоставляете смету необходимых работ. Мы находим подрядчика. Вы контролируете качество. Я буду координировать. Единственное условие — чтобы ремонт был настоящим. Не для галочки.

Директор долго смотрела на нее, потом медленно кивнула.

— Ладно. Попробуем. Но предупреждаю — здание старое. Там сюрпризов на каждом шагу.

— Мы со сюрпризами справимся, — улыбнулась Амина.

На обратном пути она позвонила Джамалу. Он ответил после второго гудка.