Джамал нахмурился.

— Хэллоуин? Эта американская ерунда.

— Для нее — праздник. Возможность быть как все.

Он задумался, его пальцы барабанили по колену.

— Ладно. Но только по нашему кварталу. И с Исламом в трех шагах. И в костюме, который… который не скрывает лицо. Чтобы он всегда видел ее.

Это была уступка. Огромная. Он, помешанный на контроле, соглашался выпустить дочь в мир, пусть и в клетке из правил.

— Хорошо. Я подберу костюм.

Он кивнул, встал и потянулся. Мускулы спины напряглись, кости хрустнули. Он был снова Джамалом — стратегом, воином, хозяином положения. Но когда он повернулся к ней, в его глазах оставалась тень той ночной мягкости.

— Сегодня я буду занят. Возможно, вернусь поздно. Не жди ужина.

— Я буду ждать, — просто сказала Амина.

Он замер, потом кивнул и вышел в душ.

День прошел в странном, двойном ритме. С одной стороны — обычные дела: занятия Мадины, звонки по поводу ремонта школы, просмотр первых откликов на пресс-конференцию (в основном нейтральных или осторожно-позитивных). С другой — невидимое напряжение. Амина ловила себя на том, что прислушивается к звукам за окном, к шагам в коридоре. Ислам, сопровождавший их в сад, был еще более бдительным, его взгляд постоянно сканировал периметр.

Мадина чувствовала это напряжение.

— Мам, а почему дядя Ислам сегодня такой серьезный?

— Потому что он очень ответственный. Хочет, чтобы с нами ничего не случилось.

— А что может случиться?

— Ничего не случится, — твердо сказала Амина, обнимая ее. — Папа и дядя Ислам обо всем позаботились.

Вечером, когда стемнело, а Джамал все не возвращался, Амина уложила Мадину и спустилась в кабинет. Она решила продолжить работу над планом реконструкции школы, чтобы отвлечься. Она углубилась в сметы, сравнивала предложения подрядчиков, когда услышала тихий, но настойчивый стук в окно кабинета, выходящее в сад.

Сердце упало. Она подошла к окну, отодвинула тяжелую портьеру. На темном стекле, с внешней стороны, была приклеена небольшая, смятая записка, завернутая в прозрачный файлик, чтобы ее не намочила ночная влага. Ее прикрепили скотчем.

Руки похолодели. Она оглянулась — дверь в кабинет была закрыта. Она резко дернула ручку окна — оно было заперто, как всегда. Значит, кто-то подошел вплотную к дому, мимо охраны. Или охрана это допустила.

Дрожащими пальцами она отклеила скотч, достала записку. Бумага была дешевой, линованной, буквы выведены печатными, неровными буквами, словно писали левой рукой или специально искажали почерк.

«Привет из прошлого. Твой папаша был болтуном. Ты стала молчуньей. Молчи и дальше. Или твоя дочь узнает, как ее папочка познакомился с мамочкой. Навсегда. Ждем знака. Не заставляй ждать долго. К.».

Сообщение было бессвязным, но смысл кристально ясен. Шантаж. Угроза раскрыть Мадине правду о ее зачатии. О насилии. О том, что ее отец когда-то был монстром. И подпись — «К.». Тот самый, который вышел на свободу.

Амина стояла, сжимая бумагу в кулаке, пока края не впились в ладонь. Внутри все превратилось в лед. Это было хуже любой физической угрозы. Они хотели не денег, не уступок по проекту. Они хотели разрушить самое святое — образ отца в глазах ребенка. Разрушить хрупкий мир, который они с таким трудом выстраивали.

Она не знала, сколько простояла так. Шаги в холле заставили ее вздрогнуть. Она судорожно сунула записку в карман пижамных штанов, разгладила лицо, пытаясь придать ему нормальное выражение.

Дверь открылась. Вошел Джамал. Он выглядел смертельно усталым, но собранным.

— Ты еще не спишь?

— Работала над сметой. — Голос ее прозвучал хрипло.

Он пристально посмотрел на нее, его взгляд, отточенный годами подозрений, сразу уловил фальшь.

— Что случилось?

— Ничего. Устала просто.

— Амина. — Он сделал шаг вперед. — Не ври мне. Правило первое. Что случилось?

Она не могла. Не могла произнести это вслух. Это дало бы угрозе жизнь, силу. Она покачала головой, чувствуя, как предательские слезы подступают к глазам.

— Не могу. Позже.

Он подошел вплотную, взял ее за подбородок, заставил поднять голову.

— Сейчас. Ты бледная как смерть. Говори.

И тогда она вынула из кармана смятый листок и протянула ему. Он взял его, развернул. Читал медленно, его лицо не менялось. Но Амина видела, как темнеют его глаза, как в них собирается та самая, знакомая, ледяная буря. Когда он дочитал, он аккуратно сложил бумагу обратно.

— Когда?

— Недавно. Полчаса назад. Было приклеено к окну снаружи.

— Охрана ничего не заметила?

— Я не знаю.

Он молча вышел из кабинета. Она слышала его резкие, отрывистые команды в холле, приглушенные ответы. Потом шаги, удаляющиеся к выходу. Он уходил. Вероятно, чтобы лично поговорить со своей охраной. Или сделать что-то еще.

Амина осталась одна. Она опустилась в его кресло, обхватив голову руками. Письмо лежало перед ней на столе, как ядовитая змея. «Твоя дочь узнает…» Эти слова жгли мозг.

Он вернулся через двадцать минут. Его лицо было каменным.

— Два человека смены уволены. На их место уже едут другие. Больше этого не повторится.

— Это не главное, — прошептала Амина. — Главное — что они хотят.

— Они хотят запугать. Расколоть нас изнутри. Это старая тактика. Сначала — угроза самому дорогому. Чтобы парализовать. Потом — требование.

— Какое требование?

— Пока не знаем. Но оно последует. Они дали тебе время подумать. Значит, хотят не сиюминутного действия, а стратегической уступки. Возможно, по проекту. Возможно, по чему-то другому.

Он подошел к столу, взял записку, поднес к свету лампы, будто пытаясь увидеть невидимое.

— Они ошиблись, — сказал он тихо, но так, что по спине пробежали мурашки. — Они ошиблись, решив, что могут играть с тобой. И с моей дочерью. Это была их последняя ошибка.

Он посмотрел на нее, и в его взгляде не было уже ни усталости, ни мягкости. Был чистый, неразбавленный расчет.

— Завтра ты идешь в школу на первую встречу с подрядчиком. Как ни в чем не бывало. Ислам будет с тобой, и еще двое — на расстоянии. Никаких признаков паники. Они наблюдают. Пусть видят, что мы не сломались.

— А Мадина?

— Мадина идет в сад. Как обычно. Но с усиленной охраной. И мы… мы поговорим с ней. Аккуратно.

— О чем⁈ — Амина вскочила. — Ты хочешь рассказать ей⁈

— Нет. Мы расскажем ей сказку. О том, что у папы бывают недоброжелатели. Что иногда они могут говорить гадости. И что все эти гадости — неправда. Что папа любит ее больше всего на свете и всегда защитит. И мама тоже. Мы заложим в нее иммунитет. Чтобы чужая ложь не ранила ее, когда она ее услышит. Потому что они могут попытаться донести это до нее другими путями.

Это был гениальный и безумный ход. Оправдать ложь будущей ложью. Построить альтернативную реальность для дочери, чтобы защитить ее от правды, которая была страшнее любой лжи.

— Она поверит?

— Она ребенок. Она верит тем, кого любит. И она любит нас. Обоих. — Он подошел к ней, взял ее холодные руки в свои. — Это война, Амина. Не только за землю или деньги. За нашу семью. За право быть теми, кем мы хотим быть. И мы ее выиграем. Потому что у нас теперь есть что терять. И мы не позволим это потерять.

Он обнял ее, и в его объятиях не было страсти. Была железная решимость. Крепость, которая сомкнула стены вокруг них троих. Амина прижалась к его груди, слушая ровный, сильный стук его сердца. Страх никуда не делся. Но теперь он был общим. И рядом с ним была ярость. Тихая, холодная, материнская ярость. Они тронули ее ребенка. Теперь игра велась без правил. И она, Амина, была готова стать не только союзником, но и оружием в руках этого сложного, опасного мужчины. Ради дочери. Ради этого призрачного шанса на семью, который они отвоевывали у судьбы по крупицам. И ради мести тем, кто посмел прийти в их дом с такой грязью.

Следующее утро встретило их не солнечным светом, а плотной, серой пеленой низких облаков. Воздух был влажным и тяжелым, словно вбирал в себя все невысказанные страхи. Амина проснулась от ощущения пустоты рядом — Джамал уже встал. На его подушке лежала записка, написанная наспех: «Все под контролем. Иди в школу. Я буду на связи. Не отвечай ни на что незнакомое. Д.»