Дверь открылась. Вошел Джамал. Он смотрел на нее, на пустые руки, на открытое окно.

— Все уладила?

— Да.

— Хорошо. — Он помолчал. — Встреча с тем человеком состоялась. Он больше не будет беспокоить. Проблема решена.

Он не уточнял, как. Амина не спрашивала. Она просто кивнула.

— Завтра, — сказал он неожиданно, — отменяем охрану внутри дома. Только наружный периметр. Ислам будет сопровождать на прогулках, но не заходить в комнаты. Мадине нужно дать передышку. И тебе тоже.

Это была уступка. Большая. Признание того, что осада душит не только врага, но и своих.

— Спасибо.

— Не за что. Это стратегическое решение. — Он повернулся к выходу, но задержался. — И… эскизы из той коробки. Если они тебе дороги, не прячь их. Развесь в комнате. Пусть Мадина видит, чем занималась ее мама. Это тоже часть… нормальности.

Он вышел, оставив ее одну с удивлением и новой, странной теплотой в груди. Он не просто управлял угрозами. Он пытался управлять атмосферой. Создавать ту самую нормальность, о которой они все отчаянно мечтали.

Амина подошла к гардеробной, достала из коробки папку со своими лучшими работами. Она села на пол, разложила их перед собой. Линии, цвета, свет. Миры, которые она создавала для других. Теперь ей предстояло создать что-то похожее здесь, внутри этих стен. Не для клиента. Для себя. Для дочери. Для него. Это был самый сложный проект в ее жизни. И первый, в котором она чувствовала себя не подневольным исполнителем, а… соавтором. Странным, запуганным, но полным решимости соавтором в строительстве их общей, хрупкой и опасной реальности.

Утро началось с непривычного звука — тихого стука в дверь спальни еще до рассвета. Амина открыла глаза, сердце на мгновение ушло в пятки от привычной тревоги. Но за дверью стоял не Зарифа с тревожным известием, а Джамал. Он был одет не в пиджак, а в простые темные джинсы и свитер, в руках держал два термоса.

— Одевайся тепло. И разбуди Мадину. Через полчаса выезжаем.

— Куда? — спросила Амина, садясь на кровати.

— За город. На озеро. Пока еще не совсем холодно. Она просила посмотреть на большую воду. И у меня сегодня нет срочных дел.

Он сказал это немного смущенно, как будто оправдывался за спонтанность. Поездка на кладбище была ритуалом, долгом. Это же было похоже на… вылазку. Просто так.

Через сорок минут они ехали по извилистой горной дороге. Джамал снова был за рулем. Мадина, сидевшая сзади, прижалась лбом к стеклу, наблюдая, как сосны сменяются скалами, а скалы — первыми видами на бирюзовую гладь горного озера внизу. Ислам следовал за ними на второй машине, но Джамал велел ему отстать и ждать на повороте к основной турбазе.

Они остановились на небольшой поляне в стороне от основных троп. Воздух был холодным, кристально чистым, пахло хвоей и водой. Озеро лежало внизу, огромное, спокойное, отражающее низкое осеннее солнце.

Джамал расстелил на камне плотное одеяло, достал из багажника термосы и простой завтрак — лепешки, сыр, фрукты. Все это выглядело нелепо и трогательно — он, привыкший к выверенному сервису, своими руками раскладывал еду на коленке.

Мадина сразу рванула к самой кромке воды.

— Не подходи близко! — автоматически бросил Джамал, но уже через секунду смягчил команду. — Подожди, я с тобой.

Он подошел к ней, взял за руку, и они вместе стали бросать в воду плоские камешки, считая, сколько раз они отскочат. Мадина смеялась, когда у него получалось лучше. Амина наблюдала за ними, завернувшись в плед, и чувствовала что-то тяжелое и колкое внутри постепенно размягчаться, таять, как иней на солнце.

После завтрака Джамал отозвал ее в сторону, пока Мадина собирала разноцветные камни.

— Я получил отчет. Тот человек не просто отступил. Он уезжает. Надолго. Так что этот фронт пока закрыт.

— Это хорошо.

— Да. Значит, можно немного ослабить хватку. — Он посмотрел на дочь, на ее сосредоточенное лицо. — Она не должна расти, как я. В постоянной готовности к удару.

— Никто не должен так расти.

Он кивнул, помолчал. Потом сказал, глядя куда-то поверх озера:

— Я думал о том, что ты сказала. Про школу брата. На той земле.

Амина насторожилась.

— И?

— И… возможно, ты права вдвойне. Терминал будет. Деньги нужны. Но можно… можно выделить участок. Маленький. Рядом. И построить там что-то. Не школу. Пока не школу. Может, просто спортивную площадку для детей из того района. Чтобы имя брата и… твоего отца не были связаны только с грязью и смертью.

Предложение застало ее врасплох. Это был не просто жест. Это была попытка переписать историю. Их историю.

— Ты серьезно?

— Я не шучу на такие темы. Я обдумаю. Возможно, это будет правильно.

Он не стал развивать тему, отошел, чтобы помочь Мадине донести переполненную пригоршню камней. Амина осталась сидеть, обняв колени. Воздух, казалось, звенел от тишины и этого невероятного, неловкого предложения.

Обратно они поехали другой дорогой, более длинной, живописной. Мадина уснула почти сразу, убаюканная движением и впечатлениями. В салоне воцарилась тишина, но на этот раз она была наполненной, а не пустой.

— Спасибо, — тихо сказала Амина, глядя на профиль Джамала. — За сегодня.

— Это было нужно, — ответил он, не отрывая глаз от дороги. Но через несколько километров добавил: — И мне тоже.

Они подъезжали уже к городу, когда он вдруг свернул на узкую улочку в старом районе и остановился у маленькой, неприметной кондитерской.

— Подожди в машине, — сказал он и вышел.

Он вернулся через несколько минут с небольшой картонной коробкой. Себя в машину, положил коробку Амине на колени. Внутри лежали три пончика, посыпанные сахарной пудрой. Самые простые, какие продавались здесь еще десять лет назад.

— Ты… как ты знал? — прошептала Амина, глядя на него пораженно. Эти пончики она любила в студенчестве. Это было из другой жизни, которую он не мог знать.

— Твоя сестра. Лаура. В прошлый раз она обмолвилась, что вы сюда часто бегали. Я запомнил.

Он завел машину и тронулся, как будто не сделал ничего особенного. Амина сидела, держа на коленях коробку, и чувствовала, как слезы подступают к горлу. Не от горя. От этой чудовищной, нелепой внимательности. Он, с его железной логикой и картами угроз, запомнил мимолетную фразу о пончиках.

Дома, когда Мадину уложили, а Джамал ушел в кабинет доделывать отложенные дела, Амина осталась на кухне с коробкой. Она достала один пончик, отломила кусочек. Вкус был точно таким же — сладким, немного приторным, пахнущим детством и беззаботностью. Она ела его, стоя у окна, и плакала. Тихо, чтобы никто не услышал. Плакала от всей накопленной боли, страха, неопределенности и от этой неожиданной, непрошенной, опасной доброты.

Она услышала шаги, но не обернулась, быстро вытирая лицо. Джамал остановился в дверях. Он видел. Не стал комментировать. Просто подошел к столу, взял со стола второй пончик.

— Я их никогда не любил, — сказал он, отламывая кусок. — Слишком сладко.

— Зачем же взял?

— Чтобы попробовать еще раз. Может, вкус изменился.

Он съел свой кусок, поморщился.

— Нет. Все так же приторно.

— А мой — нет, — сказала Амина, поворачиваясь к нему. Ее лицо было заплаканным, но голос твердым. — Мой — именно такой, как надо.

Он смотрел на нее, на следы слез, на ее сжатые пальцы вокруг пончика. Потом медленно протянул руку и большим пальцем стер с ее щеки последнюю, ускользнувшую слезу. Жест был неожиданным, интимным, лишенным всякой расчетливости.

— Не плачь, — сказал он глухо. — Иначе сахар растает.

Он убрал руку, словно обжегшись, развернулся и ушел. Амина осталась стоять, и щека, где он к ней прикоснулся, горела, будто от поцелуя, а не от простого жеста.

Позже, готовясь ко сну, она смотрела в зеркало в своей ванной. Ее отражение было знакомым и чужим одновременно. Женщина в дорогом халате, с ухоженным лицом, живущая в золотой клетке. Но в глазах этой женщины теперь было что-то новое. Не только покорность или страх. Была сложность. Была усталость от войны. И была какая-то неуверенная, едва зарождающаяся надежда, похожая на первый, хрупкий ледок на том озере, что они сегодня видели.