— Каждый раз представлять, что выдираю ей перья?

— Можно угрожать, а можно убеждать, — с неизменной уклончивостью отозвался учитель.

Полупонимая, как сумела воздействовать на сознание моей питомицы, я растерянно смотрела на неё. А она, не отворачиваясь, смотрела на меня.

— Ты смогла "притронуться" к её сознанию, — вмешался в наш безмолвный "диалог" Фа Хи. — Теперь осталось укрепить эту связь — и угрозы будут не нужны.

"Укрепление" проходило гораздо легче и быстрее, чем первоначальное "касание". Уже через несколько уроков я довольно неплохо освоила этот новый метод общения, отдавая Хедвиг мысленные команды, которые она выполняла точнее раз за разом. Но одно восхищало меня больше всего — я будто научилась чувствовать, что чувствует Хедвиг: когда она раздражена, когда благодушна, когда хочет, чтобы её оставили в покое, и знала, что мысленно "общаясь" с ней, не подавляю её волю. Белоснежная хищница как будто признавала меня равной себе и поэтому делала то, о чём я её просила. А я, в свою очередь, делала то, о чём "просила" она. Например, перестала надевать на лапки путцы и выпускала полетать, зная, что она вернётся, когда я позову. А ещё я поняла, что она не очень любит Тургэна — скорее всего, из-за своеобразной ревности, и, в качестве поощрительного бонуса, разрешала ей иногда налететь на него и цапнуть за ухо или за палец. Мой суженый ещё не догадался, кто контролирует эти "нападения", и всякий раз я с трудом сдерживала смех, когда он начинал возмущаться, что я "опять забыла привязать эту разбойницу".

Сейчас, собираясь заняться его портретом, я хотела выпустить непоседу полетать, а потом бы мы пообедали вместе: я — хушур[5] или буузы[6], ещё не решила, а она — перепёлкой. Распорядившись принести всё для рисования, я задумалась. Тургэн обещал не появляться до завтрашнего дня, но выполнит ли обещание? А, кроме него, есть ещё хатун, Сайна, продолжавшая таскаться за мной хвостом — теперь уже на правах сестры, Оюун, с которой мы тоже неплохо сдружились... и, решительно подхватив рисовальные принадлежности свободной рукой, двинулась прочь из комнаты.

Моё прежнее жилище — там меня точно никто не потревожит. Кое-что из него уже вынесли, но столик и напольные подушки оставались нетронутыми. Выпустив по дороге Хедвиг, я вошла внутрь и вздохнула, ощутив приступ ностальгии. Но тут же, мысленно встряхнув себя, закрыла дверь и, расположившись за столом, принялась за дело. Очень скоро поняла, что от кистей я отвыкла больше, чем ожидала. Лист за листом отшвыривала "наброски", похожие на Тургэна приблизительно, как чайка — на сокола. Но постепенно линии становились точнее, чётче, и после очередного наброска я вздохнула с облегчением — похож! Можно рисовать начисто. Поднявшись из-за стола, я потянулась, понаклонялась во все стороны, разминая занемевшее от долгого сидения тело, зажгла светильник — уже наступили сумерки, и вернулась за стол. Хедвиг, не дождавшись приглашения, наверняка улетела обратно в мои покои — уже делала так не раз. Совместного обеда не получилось... но закончить портрет важнее! Линия за линией, штрих за штрихом... но чем больше черт я добавляла лицу на бумаге, тем сильнее сдавливало грудь, и меня охватывала тоска. Не хотела к ней прислушиваться, продолжая упрямо водить кистью... С чего меня так разбирает? Этот портрет чуть ли не десятый по счёту... Но тоска не утихала, и я, наконец, поняла почему. Полутьма, мерцание светильника, низкий столик... Дымка наступающей ночи поглотила стены и обстановку моего "холостяцкого" жилища, и я будто снова оказалась в тесном "пенале" теперь уже разрушенного монастыря. Адепты спят, в тёмных коридорах — безмятежный покой, а передо мной на обшарпанном столике — портрет моего гэгэ, который, из-за нехватки времени днём, я рисовала после захода солнца... Словно в трансе, я смотрела на только что нарисованный портрет жениха, но видела тонкие черты и лукавые тёмные глаза Вэя, его губы, готовые дрогнуть в улыбке... и, всхлипнув, закрыла лицо руками и разрыдалась. Тот рисунок остался в "пенале", спрятанный среди моих вещей, и, конечно, сгорел, когда халху подожгли монастырь. А теперь я — их будущая хатун... Мне вдруг стало невыносимо тяжело находиться в этой комнате — невидимые во тьме стены давили со всех сторон. Подскочив, словно подушка подо мной внезапно занялась огнём, я вылетела из комнаты, хлопнув дверью и понеслась в единственный "островок" даосской культуры в Астае — Зал журавля и змеи.

Зал встретил меня темнотой и тишиной — уроки давно закончились. Бесшумно скользнув внутрь, я забилась в угол рядом с сооружением, на котором обычно сидела Хедвиг во время наших тренировок. Надеюсь, никто не придёт меня искать. Просто нужно немного времени, чтобы я пришла в себя... Когда пал монастырь и погиб мой Вэй, я не оплакала его по-настоящему. Шок от пленения, новое окружение, воплощение мести, вражда, а потом дружба с Тургэном, война с карлуками... Я не забывала моего гэгэ, но ни разу не позволила себе дать выход горю и тоске по нему или представить, как бы всё было, останься он жив. Сейчас ему бы скоро исполнился двадцать один год... вероятно, он бы уже попросил меня "принять его"... и я бы сказала "да"... Теперь, накануне свадьбы с другим, думать об этом и вспоминать его признания — неуместно. Но я могу хотя бы запоздало оплакать его, окончательно попрощаться и наконец... отпустить... Тихий звук открываемой двери, слабый свет, от которого я зажмурилась. А, когда снова открыла глаза, рядом со мной на пол опустился Фа Хи. Отставил светильник и повернулся ко мне.

— Что с тобой, Юй Лу?

Я подняла на учителя заплаканные глаза.

— Не знаю. Тургэн — благородный и относится ко мне хорошо... — я запнулась.

— Принц не просто хорошо к тебе относится. Он влюблён и сильно. Ты не чувствуешь того же к нему. Что с того?

— Что с того? Завтра я стану его женой!

Фа Хи секунды две внимательно изучал меня и вздохнул.

— Вэй не вернётся, Юй Лу. Его души рассеялись и утратили память о тебе. Продолжая горевать о нём, ты отравляешь себя. Принц Тургэн — достойная партия. Рядом с ним, в сердце земель халху, ты — в безопасности. Это — всё, что имеет значение сейчас.

— Сейчас? — всхлипнула я. — А потом?

— Потом ты станешь его хатун, разделишь с ним ложе, подаришь сыновей, и Вэй останется приятным воспоминанием из детства, не более.

— Не нужно было рисовать портрет Тургэна, — я вытерла мокрые глаза. — Тогда ничего бы этого не было...

— Может, это было необходимо, чтобы ты, наконец, оставила прошлое там, где ему место — в прошлом.

Я немного помолчала, успокаиваясь, восстанавливая дыхание, приводя в порядок мысли и снова посмотрела на учителя.

— Ты всегда поддерживаешь меня, шифу. Во всём. Но никогда не испытывал и не испытываешь ко мне привязанности. Иногда мне кажется, ты принуждаешь себя обо мне заботиться... Почему?

Скуластое лицо оставалось совершенно невозмутимым.

— Странный вопрос.

— Совсем нет. Ты сам говорил, что не собирался переживать своих погибших собратьев, и всё же сделал это, чтобы защитить меня. Для чего? Я для тебя — никто, непочтительная "дикарка" из иного мира. Кагану ты сказал, что пожертвовал бы свободой ради любого из твоих учеников, но это ведь не так. Ради них ты бы пожертвовал жизнью. Свободой же ты пожертвовал даже не ради меня, а ради того, чтобы быть рядом со мной и оберегать. И сейчас снова говоришь о безопасности, будто хочешь моей свадьбы только ради этого. Почему? Из-за Тёмных Богов? Потому что они меня "ждут"?

— Они не ждут тебя, Юй Лу. Они придут за тобой, когда наступит их время. Но сейчас не заботься ни о чём. Вернись в свои покои и приготовься к свадьбе. Это — радостный день. Не омрачай его ни призраками прошлого, ни тенью будущего. И ты, и твой жених достойны счастья — насладись им сполна, — и, поднявшись, бесшумно зашагал к двери.