— Но тебе бы пришлось врать отцу. Или предать моё доверие. Такой ситуации я для тебя не хотела.
— Поэтому молчала? — она вытерла глаза.
— Конечно. Я никому ничего не говорила. Твой брат догадался сам.
Сайна шмыгнула носом.
— Там, откуда ты родом... в Венеции, много таких, как Марко?
— Больше, чем здесь, — улыбнулась я.
Сайна кивнула, будто что-то для себя решив, и вздохнула:
— Я рада, что ты станешь моей сестрой, а не эта мокрица Янлин. Она — нехорошая, остерегайся её.
— Почему? — нахмурилась я.
Сайна неопределённо повела плечами.
— Она говорила... всякое про Тургэна… и про тебя тогда после празднования. Ему очень понравилось наше выступление, помнишь? А она потом уверяла, что ваша дружба — более близкая, чем позволительно мужчинам, и... — Сайна замялась. — И насмехалась надо мной. Сказала: Марко Поло никогда не ответит на мои чувства, потому что принц уже склонил его симпатии к себе.
— Вот стерва! — тихо выругалась я.
— Когда стало известно, что ты — девушка, она побледнела, будто ей выпустили всю кровь, ушла к себе и теперь не выходит — говорит, что нездорова, — добавила Сайна. — Мне она совсем не нравится. Лучше бы её отправили обратно.
Я хотела подробнее расспросить о происках китайской змеи, но нас прервала каганша. Вплыв в комнату, строго посмотрела на поспешившую ретироваться Сайну и начала пичкать наставлениями меня — вплоть до появления разодетого в пух и прах Тургэна. Увидев меня, без пяти минут супруг восхищённо выдохнул, стиснул мои запястья и потом постоянно держался за какую-то часть моего тела, почти не прерывая телесного контакта ни пока мы шли к столу под шёлковым пологом, ни пока нас осыпали поздравлениями. Поздравили нас и Фа Хи, и парни из постоянной "свиты" принца, а мои старые знакомые — Хоридай, старик Юнгур, Чанар — почтительно кланяясь, старались не выдать явной неловкости из-за моего внезапного превращения. Я тоже изо всех сил старалась вести себя естественно, мысленно твердя, что всё это — временно. Скоро и они, и я привыкнем к моему новому образу, и всё само встанет на свои места. Но появление Шоны и неприкрытая ревность Тургэна нарушили моё хрупкое душевное равновесие. Шона, вливая в себя чашу за чашей, не сводил с меня неподвижного взгляда. Тургэн, от которого это, конечно, не укрывалось, то и дело поигрывал желваками и всё крепче стискивал мою ладонь, пока я не наклонилась к его уху:
— Решил сломать мне руку? Ещё немного — и это произойдёт.
— Прости, хайртай, — спохватившись, он прижал к губам мою ладонь и ослабил хватку.
— Можешь совсем отпустить — ничего не случится, вот увидишь.
Тургэн вздохнул и нехотя разжал пальцы. Я слабо пошевелила своими.
— Видишь — занемели!
— Что-то раньше не замечал в тебе такой изнеженности, — прищурился он.
— Может, потому что раньше мне не приходилось сталкиваться с такой грубостью?
— Если это для тебя грубость, что скажешь в ночь после нашей свадьбы? — жарко выдохнул он мне в ухо и, довольно подмигнув, потянулся за чашей с айрагом.
Я подождала, пока будущий муженёк поднесёт её к губам, и, чуть наклонившись, невинно проронила:
— Скажу, что тебе ещё ни разу не удалось одолеть меня в поединке.
Тургэн поперхнулся айрагом и закашлялся, а я, подмигнув, как он только что, поднялась из-за стола.
— Куда ты? — прохрипел он.
— Рассказать во всех подробностях? Сейчас вернусь! — и, выскользнув за полог, смешалась с толпившимися вокруг него гостями.
На самом деле мне просто хотелось уйти из-под "перекрёстного огня" ревнивых взглядов моих двух самых близких друзей, одного из которых я точно уже потеряла. Шона. Нужно поговорить с ним, попытаться как-то объясниться — но не теперь, когда он едва удерживается в вертикальном положении, и уж точно не в присутствии Тургэна...
— Зачем ты это с собой делаешь?
Я повернулась, звякнув украшениями, и тихо выдохнула:
— Шона...
Он, покачиваясь, подошёл ближе. Движения — дёрганые, на лице — хмельной румянец, но взгляд — пронзительный, горячий и абсолютно осмысленный. Я невольно огляделась — успела отойти далеко, ко временной конюшне. Вокруг — никого, кроме лошадей. Идеальное место для разговора по душам... если бы Шона не был так пьян. Хотя... может, всё-таки...
— Боишься меня? — он остановился, по губам пробежала горькая улыбка.
— Конечно, нет, — я демонстративно подошла к нему ближе. — Нам нужно поговорить, и здесь никто не помешает, если Тургэн не заявится. Но ты сейчас...
— Он уже наверняка увидел, что меня нет, и начнёт носиться от юрты к юрте, как одержимый.
— Давай тогда поговорим завтра — как раз протрезвеешь.
Шона качнул головой, с тоской глядя на меня.
— Юй Лу... Милое имя. Хрупкое и нежное, как ты. Он сломает тебя, неужели не понимаешь?
— Тургэн? — нахмурилась я. — Кто ему позволит?
— Ты. Позволив назвать себя его женой.
— Шона... — начала я, но он только тряхнул заплетёнными в косички волосами.
— Тургэн тебе дорог — это видно всякому. Но не так, как должен быть дорог муж. Ты не чувствуешь этого и ко мне, но я бы никогда не... — он запнулся. — Рядом со мной ты бы оставалась собой — воином, чокнутым маленьким сорванцом, каким была, когда появилась здесь — кем угодно. Я бы никогда ничего от тебя не требовал, не пытался изменить тебя или подчинить...
— Этого не сделает и Тургэн, — убеждённо проговорила я. — Мы это обсудили, он обещал, что всё останется, как прежде...
— Ничего не останется, как прежде! — громыхнул Шона. — Он обращался с тобой, как с всецело принадлежащей ему вещью, даже когда ты была всего лишь его суудэр! А теперь он задушит тебя своей страстью и ревностью! И знаешь почему? Потому что ты не испытываешь к нему того, что испытывает к тебе он, и он это знает!
— Шона.
За высокой, буквально нависшей надо мной фигурой Шоны не сразу увидела подошедшего Тургэна. Лицо моего жениха подёргивалось от сдерживаемого бешенства, руки сжимались в кулаки и снова разжимались, будто он не мог решить ударить брата или задушить. Торопливо нырнув между ними, я резко бросила:
— Подерётесь — прикончу обоих!
Но ни один на меня даже не глянул, не сводя испепеляющего взгляда с другого.
— Не смей приближаться к моей невесте, — процедил Тургэн. — Я не потерплю, что ты глазеешь на неё, будто...
— Не потерпишь? — зло усмехнулся Шона. — И что же ты сделаешь, чтобы мне помешать, о Золотой Принц, наследник хана ханов, надежда каганата? У тебя всегда было всё, ты с рождения ни в чём не знал отказа!
— Винишь меня в том, что моя мать — дочь хана, а твоя покрыла себя позором ещё до твоего рождения? — в голосе Тургэна — так хорошо знакомая мне снисходительность.
— Я ни в чём не виню тебя, брат, и никогда не винил! Никогда не завидовал и не хотел того, что тебе принадлежало! Но теперь ты забрал у меня единственное, что мне когда-либо было дорого! Единственное, что я хотел для себя! Ты отнял у меня и её...
— Невозможно отнять то, чем ты не владел, — отрезал Тургэн.
— Как будто это имеет значение. Ты всегда следовал только собственным желаниям, и это никогда не изменится, в том числе и в отношении неё! Или ты оставил ей выбор не принять тебя?
По лицу моего наречённого промелькнула усмешка.
— А ты? Брат. Ты собирался оставить ей выбор, когда бросился в ноги нашему отцу, умоляя, чтобы он отдал её тебе, а не мне?
Не пропуская ни слова из перепалки, я оторопело посмотрела на Шону — и когда только успел?
— Да, я знаю об этом, — продолжал Тургэн, не сводя с Шоны ядовитого взгляда. — И как ты убеждал его, что главы Орд не примут в качестве хатун чужеземку, выдавашую себя за юношу, и как...
Увесистый кулак Шоны устремился к лицу моего суженого, тот мгновенно уклонился, но и я не теряла бдительности. Если разговор перейдёт в драку, разнять их будет невозможно — они припомнят все давние и новые обиды, и будут колошматить друг друга беспощадно. Тургэн, разумеется, попытался ответить на удар, но, я зажала его руку под мышкой и, "пробежав" в воздухе ногами, обхватила икрами шею Шоны. Одно движение — и Шона, не очень твёрдо державшийся на ногах, рухнул вниз, увлекая за собой меня, а я — Тургэна. И вот уже мы втроём, тяжело дыша, лежим, распластавшись на земле.
