От нахлынувших эмоций мать Эдмунда даже пристукнула по полу посохом.

Я понимающе кивнула. Что ж, теперь стало ясно, почему зеленоглазой красотке не достались симпатии вдовствующей княгини.

— Она никогда не полезла бы в ледяную воду за чужим дитём. А может, и за своим бы не стала, — припечатала Мойна Ламберт.

Помолчав с минуту, я все-таки задала мучающий меня вопрос:

— Но как быть мне? Лидия — женщина лорда-князя, и он еще ничего не говорил по поводу ее статуса после нашей свадьбы.

Вдовствующая княгиня откинулась на прямую твердую спинку стула.

— Когда я выходила замуж за Грэя Ламберта, у меня была та же проблема. Ее звали Селией.

— И как вы эту проблему решили? — осторожно спросила я.

Мойна оглядела меня с головы до ног, затем тихо качнула головой:

— Тебе мой способ не подойдет.

— Это почему же? — Я позволила себе бросить смелый взгляд на мать Эдмунда. — Если вы справились, то, может быть, и я смогу.

Вдовствующая княгиня вздохнула:

— Я вызвала ее на поединок.

— Поединок? — ахнула я. — Настоящий, на мечах?

— Да. Я приказала своей сопернице убираться прочь из замка Ламбертов, но она отказалась. Грэй в те дни воевал с нашими извечными врагами Грегсонами и даже не стал вникать в женские разборки. Тогда, по обычаю северных кланов, я вызвала ее на бой. У нас не только мужчинам позволено биться за женщину, но и женщины, если они воспитаны как воины, могут сражаться за любимого. А если не умеют держать в руках меч, то могут мутузить друг друга кулаками.

— И вы бились на мечах?

— Девушки тех времен были не чета нынешним субтильным девицам. Мы с Селией схватились даже не до первой крови, а до того мига, пока кто-то из нас не попросит пощады. Она была дочерью лучшего из воинов клана, отец обучил ее мечевому бою наравне со своими сыновьями. А я — дочь вождя клана Стетхэмов. Меня с детства готовили стать княгиней-воительницей. В мое время совершалось гораздо больше набегов и стычек, чем сейчас. Даже женщины старались научиться держать в руках оружие, чтобы защитить себя.

— И значит… вы победили?

Мойна Ламберт громко фыркнула.

— Конечно, черт возьми! Я же не собиралась жить с таким позором, как любовница в доме моего мужа.

Я улыбнулась, мимолетно подумав о том, как причудливо развилась религия, а вместе с ней и язык в этом мире. С одной стороны, нас окружало махровое язычество, а с другой, кто-то привнес сюда ругательство «черт», но это ведь неотъемлемый персонаж христианского мировоззрения. Наверное, на материке сохранилось какое-то подобие монотеизма и христианства и проникает сюда по капле. А может, это кто-то из людей бункера подарил местным такое выражение, и оно прижилось — а чертом теперь величают какого-нибудь особо коварного местного божка.

— Владение мечом мне недоступно, — покачала я головой в ответ на рассказ вдовствующей княгини. — Биться на кулаках — означает опуститься до уровня крестьянки. Если быть честной, я не хочу в это лезть вовсе. Но… я сознаю свое положение. И не потерплю неуважения к себе.

Мойна скупо кивнула.

— Эдмунд не любит Лидию. Это главное, что тебе нужно знать. И если я вижу тебя такой, какая ты есть… то он может полюбить тебя. А что касается сражения… Ты даже не заболела после купания в ледяной воде. Может, ты и крепче, чем кажешься.

Я опустила глаза. Сейчас я не готова была рассуждать о какой бы то ни было любви и уж тем более о битве за мужчину, пусть даже целого лорда-князя. Что за чушь, в самом деле! Кому вообще нужны эти мужики? Я не собираюсь рвать волосы Лидии на потеху толпе и тому же Эдмунду. Этого они от меня не дождутся.

Видимо, почувствовав мое состояние, вдовствующая княгиня перевела взгляд на шерсть в моих ладонях.

— Так вот, у хорошей шерсти ровный кремовый или серебристый оттенок, все волокна одинаковой длины, а при повороте они поблескивают, как водная гладь под солнцем. Когда ее сжимаешь, она пружинит под пальцами и не рвется при первом же рывке. Посмотри на второй клочок. Он весь покрыт желто-серыми пятнами, а шерстинки того и гляди осыплются тебе на юбку…

Мойна продолжала объяснять, а я вдруг подумала, что внимательно ее слушаю и запоминаю все, что она говорит. После того происшествия с рекой я будто очнулась от долгого сна. До этого я ходила, словно сомнамбула, просто созерцая все вокруг, как сторонний наблюдатель. А сейчас… проснулась.

И захотела жить. По-настоящему.

Кто я? Что я? Какая я? Чего я хочу?

Эти вопросы теперь преследовали меня каждую свободную минуту, хоть минут этих было не так много. Я смотрела на свою комнату с каменным полом, грубосколоченной кроватью и полным отсутствием каких-либо приятных глазу декоративных вещей и спрашивала себя: как я сюда попала? Зачем мне быть здесь? Может быть, мне этого не нужно? Или…

И с каждым честным ответом я рисовала образ новой себя и вглядывалась в него, чтобы понять и запомнить как следует.

Я — юная и, надо признать, красивая, какой-то холодноватой, но не отталкивающей красотой. Однако душа у меня взрослая. Поэтому я спокойна, рассудительна и умею принимать жизнь такой, какая она есть. Хочу ли я что-нибудь изменить в этой принятой жизни? Внезапный ответ… Да!

И я буду это делать. Потому что другая часть моей натуры — это полная противоположность холодности и спокойствию. Это страсть. Это ветер. Это много-много эмоций. Скрытых внутри. Наверное, поэтому я и ощутила некоторое сродство с Мойной Ламберт. Огонь, спрятанный внутри ледяных стен…

За последних несколько дней я прошла внутренний путь от отстраненного созерцания к ясному пониманию окружающего. А теперь уже подобралась вплотную к тому, чтобы прикоснуться к этому новому миру всем сердцем и, кто знает, может даже, полюбить его.

С каждым днем люди вокруг меня переставали быть просто картинками и приобретали в моих глазах плоть и кровь. Мне нравилась Мойна, да и Камайя теперь воспринималась как живой человек. Я даже начала различать лица мужчин, окружавших лорда Ламберта.

А уж когда пришла в Дунмор, навестить Эвана с сестрой, то вообще — будто домой попала. Местные жители хоть и выглядели сурово, но стоило лишь им меня признать, как они раскрылись совсем с другой стороны. Я увидела и веселые улыбки (пусть и щербатые местами), и радостные лица, и искренние чувства. Эван же, как залез ко мне на колени, так и не слезал с них весь вечер.

Я узнала, что мальчик вместе с сестренкой Милли потеряли обоих родителей в прошлогоднем набеге Грегсонов: их отца убили, а мать похитили, и теперь никто не знает, где она. Ламберты, разумеется, ходили в ответный набег на ближайшие грегсоновские деревни, но там матери этих детишек не оказалось. Дети не теряли надежды, что однажды она вернется, но их дед с бабкой, которые взяли внуков под свое крыло, уже не ждали ее обратно.

— Попользовали да и прибили небось, — болезненно морщась, сказал мне дедушка Эвана. — Или рабыней заделали. Эти Грегсоны — мерзкие отродья. Если все остальные кланы соседствуют нынче мирно, то эти все никак не угомонятся. То скот угонят, то деревни подпалят. Все хотят, чтобы мы с этих мест убрались, а они их заняли. Да только не пойдем мы никуда. Это наша земля!

И при этих его словах я вдруг ощутила крохотную огненную вспышку в груди.

«Это наша земля».

Это… наша… земля. Это… моя земля! И я не хочу, чтобы по ней разгуливали такие вот Грегсоны, а люди вынуждены были ютиться в жалких лачугах и развалинах замков.

Так я и пришла к осознанию, что я нужна этому месту, нужна этим людям. Что я сама — лично я, а не навязанные мне ИИ установки — хочу им помочь. Наверное, для этого я и попала сюда. А для чего же еще, если подумать? Чтобы исправно задирать юбку перед лордом и планомерно рожать ему детей? Или тихо спиваться в уголке, не сумев принять эту трудную, но настоящую жизнь?

Нет. Я — женщина из других времен, женщина, которая благодаря обстоятельствам, знает намного больше, чем другие. И я могу помочь людям. Не каким-то абстрактным персонажам, а вот этим конкретным людям, которые сейчас рядом со мной. Помочь Мойне жить в тепле и не страдать так от постоянного радикулита. Помочь Эвану и Милли вырасти не в грязи и нищете. Помочь Камайе найти свое счастье. И даже Эдмунд… Даже для него мне вдруг захотелось что-то сделать.