— Хорошо-хорошо, — выставил перед собой руки Шейн. — Иди, договаривайся с лордом-протектором. Говорят, кстати, что Грегсоны тоже скоро покидают Равнину.

— Жаль. Для нас было бы лучше, если бы они подольше оставались здесь, под присмотром. Но и духи с ними! Главное, что вернемся мы. И, судя по письмам матери, я уж прямо и не знаю, чего ожидать по приезде. Подумать только, кажется, у нас теперь есть своя солеварня, дядя Шейн. Более того — это заслуга Ноэль. Сложно во все это поверить…

— Да чего судить по чьим-то рассказам? Приедем и увидим. Правда, тащиться придется по самому холоду. Могли бы и пересидеть зиму в Ллундине, тут она помягче, гораздо лучше подходит для моих старых костей, — пробурчал тот.

Январь был холодным. Температура то и дело падала до минусовых значений и задерживалась там надолго. Часто шел снег. Потом ветер неожиданно менялся, становилось немного теплее, однако немедленно начинал идти сильный неприятный дождь. Затем — снова снег.

Солеварня продолжала работу, хотя озеро так и норовило замерзнуть и покрыться льдом. Все жизненно необходимые труды, требующие присутствия на улице, тоже совершались. Но по большей части все сидели по домам, ну или — в моем случае — комнатам с каминами.

Это было время прядения шерсти, ткачества и вышивания узоров на сотканном, время изготовления и починки одежды, время ремонта соломенных и дерновых крыш и заделывания щелей в стенах. Помимо этого, люди плели корзины, вырезали из дерева посуду, обрабатывали кости и рога животных, делали и чинили оружие, а также сбрую для лошадей, ремни и ножны для кинжалов и мечей. Женщины бесконечно мололи зерно на ручных жерновах и пекли на очагах сытные лепешки для своих семей.

Мне тоже хватало забот. Но я не ожидала, что к моим обязанностям прибавятся еще и функции этакой своеобразной то ли знахарки, то ли сестры милосердия.

У Мойны усилился ее ревматизм, и я, не в силах наблюдать, как она кряхтит и морщится чуть ли не при каждом движении, добавила к ее привычным мазям свои изобретенные на коленке рецепты вроде отваров из ивовой коры и сушеной ромашки и бальзама из добытого мной всеми правдами и неправдами пчелиного воска, хвои и растертых горчичных семян.

Дедушка Стэн тоже словил острое воспаление сустава в колене. Ему, помимо пичканья все теми же отварами, пришлось делать компрессы из местного сорта листовой капусты, неплохо вытягивавшей жар. И, к моей радости, вскоре колено снова начало разгибаться, хоть и со скрипом. Впрочем, у нашего старого Стэна в организме скрипело примерно все.

Тетушка Шона, поначалу ворчавшая при виде моих методов, как только поняла, что они действуют, сама вдруг пришла ко мне и с неожиданным смущением спросила, а нет ли у меня какого-нибудь особенного рецепта «от головы»?

Выяснив, что женщина уже давно страдает мигренями и ей ничего не помогает, я первым делом выспросила подробности и, убедившись, что головная боль не связана с ишемией или скачущим давлением, разработала для тетушки целый комплекс процедур. Тут пошел в ход и мой любимый «аспирин» в виде коры ивы, и бальзам с лавандой, мятой и анисом, и холодные компрессы, и акупунктурные точки и целительное воздействие темноты вкупе с регулярным проветриванием комнат. Но главное, удалось выявить два триггера, на которые реагировала Шона, и ими оказались… овечий сыр и виски. Тирамин и дубильные вещества, иными словами.

Боже, как она страдала, что отныне ей нельзя употреблять ни того, ни другого. Но хоть и стенала об этом во всеуслышание, приступы мигрени у нее иногда повторялись, из чего я сделала вывод, что тетушка нет-нет, да и прикладывается к заветной фляжечке. А потом, разумеется, лежит в темной комнате с мокрым полотенцем на лбу и стонет о несправедливости мира.

Интересным побочным эффектом от лечения тети Шоны стал тот факт, что мой авторитет среди Ламбертов подскочил разом на несколько пунктов. Ибо теперь сама непримиримая Шона яро выступала на моей стороне. Что ж, видимо, лечение худо-бедно ей помогало, даже несмотря на регулярное злостное нарушение режима.

Вслед за Шоной ко мне за несложным врачеванием потянулись и остальные, так что скучать мне в эту зиму точно не приходилось.

А однажды, в середине февраля, когда солнце все чаще начало радовать нас своим появлением, на кухню, где я в тот момент находилась, влетел юный Малькольм и закричал:

— Леди-княгиня, они едут! Они возвращаются!

Дозорный в крепости протрубил в рог, и все домочадцы вместе со слугами высыпали за ворота встречать вернувшийся в родные земли воинский отряд. По изредка доходившим до нас весточкам, мы знали, что в Ллундине у лорда-князя и его людей в целом все хорошо. Они не потеряли ни одного человека в стычках с мятежниками и укрепили отношения с Равнной, что в будущем должно было неплохо отразиться на межклановой торговле. Но все равно все наши, конечно, хотели поскорее увидеть и обнять своих близких.

Хотела ли я того же?

Надо признаться, да.

Конечно, наша связь с Эдмундом не успела еще стать тесной и прочной, однако… После болезни я вдруг отчетливо поняла, что скучаю по нему. Мне почему-то очень хотелось, чтобы он был рядом, чтобы я могла разговаривать с ним, делить заботы и радости, вновь чувствовать его прикосновение к моей коже, хотелось, чтобы возле меня был такой мужчина, как он…

В общем, я хотела семью.

В каком-то смысле я жаждала ощутить нечто подобное тому, что пережили мы с Мойной, став за эти месяцы неожиданно родными друг для друга. Только, разумеется, с супругом все было немного иначе…

Интересно, что как мужчину я воспринимала только Эдмунда. Да, Габриэль, позволял себе порой проявить ко мне внимание, однако я почему-то видела в нем лишь его мальчишескую сторону и не рассматривала как объект для вожделения, несмотря на то, что внешностью он был сильно похож на брата. Но вот почему-то в своих вольных снах я представляла только собственного мужа.

Наверное, это было нечто на уровне подсознания. Чувствовался в Эдмунде какой-то скрытый стержень, что-то, что и делало его мужчиной в моих глазах. Может быть, где-то глубоко внутри себя я ощущала, что в тяжелый момент смогу на него опереться. Даже если он не разделяет все мои принципы, даже если иногда ведет себя слишком «по-местному»…

Но возможно, я все это себе просто надумала. Из-за сильного желания, чтобы у нас с ним все получилось.

Что ж, не буду торопить события. Посмотрим, что нам принесет это нынешнее воссоединение.

Однако как бы я ни пыталась остудить себя рассудительным подходом к делу, сердце все равно забилось чаще, когда я увидела Эдмунда верхом на лошади, возглавляющего своих воинов.

Невольно я сделала несколько шагов вперед, опередив Мойну и всех остальных и… И вдруг лорд-князь пришпорил своего коня, направляясь к воротам во весь опор, а затем, натянув поводья, остановился прямо рядом со мной.

Вокруг раздались громкие приветственные возгласы. Эдмунд весело махнул всем рукой, а затем, легко спрыгнув с лошади, шагнул ко мне.

— Ноэль…

Я улыбнулась, чувствуя смущение и радость одновременно. На мгновение мне показалось, что и он полон тех же чувств, а в следующее — он внезапно притянул меня к себе и обнял так крепко, что я чуть не лишилась дыхания.

Воины традиционно заулюлюкали при виде столь явной демонстрации чувств, однако Эдмунд их проигнорировал. Какое-то время мы просто смотрели друг на друга, потом он тихо произнес:

— Я рад, что не потерял тебя.

— Это взаимно, — отозвалась я.

— Ладно. Обо всем позже. — Лорд-князь мягко кивнул мне и развернулся поприветствовать мать и остальных родственников.

По обычаю Мойна протянула ему обнаженный топор, чтобы он дотронулся до холодного железа и этим доказал, что в далекой поездке его не подменили какие-нибудь злобные духи — ведь, как известно, духи не могут прикоснуться к железным предметам. А Клейн Ламберт преподнес ему чашу с водой для символического омовения. Позже к нам должны были еще подойти друиды, чтобы окурить ритуальным дымом вернувшегося вождя, но это уже перед началом торжественного приветственного ужина вечером.