Пока несчастного Эдмунда разрывали «на сотню маленьких медвежат» жаждущие пообщаться с ним родичи, я велела слугам накипятить воды для лорда, чтобы он смог помыться после длинного пути. И когда мой муж наконец-то добрался до нашей общей спальни, я уже ждала его там с жарко пылающим камином и прятавшейся за ширмой большой длинной бадьей, полной теплой воды.

— Вы можете идти, — велела я двум слугам, помогавшим носить ведра, и закрыла за ними дверь.

— Никакой прислуги? Только мы вдвоем? — спросил Эдмунд с едва заметной лукавой искоркой во взоре.

— Ну, с мытьем собственного супруга я уж как-нибудь справлюсь, — ответила я ему в тон.

Он скинул на пол подбитый мехом плащ, а затем принялся стягивать себя и всю остальную, пропитанную запахами долгой дороги одежду. Оставшись в конце концов в чем мать родила, Эдмунд забрался в бадью и с наслаждением погрузился в воду.

— Поможешь мне? — попросил он.

— Конечно, лорд-князь, — сказала я с улыбкой. Смущение постепенно проходило, и я снова начала ощущать уместность всего происходящего между нами.

Для мытья здесь использовали импровизированные мочалки из мягких волокон липовой коры, связанных в пучок, а иногда и жесткие стебли вереска. Я же, когда мы с Мойной навещали клан Стэтхемов, притащила оттуда пару выделанных морских губок и кусочек пемзы и теперь с удовольствием пользовалась ими во время собственных омовений. Но для путешественника, проделавшего путь от Ллундина до Нагорья, пожалуй, стоило все-таки взять липу…

Намылив мочалку брусочком простецкого мыла из золы и жира, куда я уже навострилась добавлять для аромата всякие настои из сушеных растений, я растерла мужу спину и руки. Когда же он отобрал у меня мочалку и принялся натирать остальное тело, я занялась его изрядно спутанными волосами, поливая их из ковшичка и затем аккуратно промывая, а то и проходясь легким массажем по всей голове. При этом Эдмунд ненадолго замирал и закрывал глаза, отзываясь на мою нехитрую ласку.

Конечно, он прекрасно мог вымыться и сам, однако, во-первых, местные ритуалы и традиции никто не отменял, а во-вторых, если честно, мне было приятно сделать это для него. Как и ему — принять мою заботу.

Но в этом нашем купании таилась естественная «опасность». С каждым моим движением, с каждым прикосновением к его коже, я чувствовала, как внутри меня поднимается жаркая волна желания. И если я еще могла списать румянец на щеках на возню с горячей водой, то уж у Эдмунда по понятным причинам никак не получилось бы скрыть своих намерений.

Наконец он поднялся, окатывая все свое тело из припасенного ведра с чистой водой, а потом выбрался из бадьи и, медленно протянув руку, погладил меня по волосам…

Капли воды стекали с тела Эдмунда прямо на лежащую под ногами овечью шкуру. Я взяла с ширмы льняное полотно, пытаясь обернуть им мужа, но он мягко отобрал его, отбросил в сторону и притянул меня к себе. Я уперлась грудью в его грудь, и легкая ткань длинной рубашки, до которой я разоблачилась перед тем, как помогать лорду-князю с купанием, тут же намокла, бесстыдно обрисовав твердые темно-розовые бугорки на двух выпуклых окружиях.

Пальцы Эдмунда медленно скользнули по моему лбу, обвели спрятанное в волосах ушко и опустились вниз — на шею, а затем дотронулись до одного из вызывающе торчащих сосков, невольно вызвав у меня дрожь и желание прижаться к мужу еще теснее. Тогда грубая мужская рука собственнически обхватила мою грудь и нежно сжала ее, заставляя спину прогнуться, а губы приоткрыться, чтобы выпустить рвущийся наружу вздох.

Я запустила ладонь в мокрые волосы Эдмунда и намеренно сильно оттянула их, чтобы его голова откинулась, оставляя свободной шею. Встав на цыпочки, я провела по этой могучей шее кончиком языка, а потом легонько ее прикусила. Эдмунд тут же рванулся из чувственного захвата, обхватил мои бедра и резко подкинул меня вверх, так что ничего не оставалось, как обхватить его талию ногами.

Он немедленно водрузил меня на узкий дубовый столик, на котором я обычно держала мыльные принадлежности — теперь все они полетели вниз. Я неотрывно смотрела на мужа, против воли завороженная его телом, словно принадлежащим какому-то воинственному кельтскому богу, и первозданной силой, веявшей сейчас от него.

Эдмунд вздернул полы моей рубахи и провел ладонями по ногам: от кончиков пальцев до самой жаркой точки наверху. А затем сделал это снова, не просто прикасаясь и гладя, а будто читая мое тело, как древние сложные руны.

— Моя Ноэль…

Голос прозвучал низко, как перекаты грома далеко в горах. Его руки теперь скользили по моим бокам, очерчивая изгибы талии, а влажные от купания волосы касались моего живота. Каждое прикосновение было вопросом, на который я отвечала вздохом, легким трепетом, молчаливым согласием. Я словно окунулась в туманящий голову ритуал, где Эдмунд был жрецом, а я алтарем, на котором он творил свою магию.

— Мой князь…

И когда он ворвался в меня, это уже не было не бесцеремонным вторжением, а возвращением домой. Его ждали, его желали, и он это чувствовал.

Мы пили друг друга, как пьют крепкий эль после долгого утомительного горного перехода и наше дыхание смешивалось с треском поленьев в очаге. Это длилось и длилось… Когда же пик настиг нас обоих, Эдмунд не закричал, а лишь глухо простонал, прижавшись лицом к моей шее, а мой собственный стон застрял в горле, превратившись в громкий протяжный выдох.

Он не отдалился сразу, а на минуту или две остался внутри, тяжелый и настоящий. Глаза мужа неотрывно смотрели в мои, а мощные руки обвивали талию, становясь символом самой надежной клятвы, какая только может быть дана под темными небесами этого верескового края.

И одно я поняла точно — по мне сильно скучали.

Каким бы бурным не было наше с Эдмундом воссоединение (а оно… кхм-кхм… оказалось именно таким), я знала, что суровые будни не замедлят вскоре настигнуть нас. Так и случилось. Пару дней в замке еще праздновали возвращение воинов, но затем лорд-князь обратился к делам, требующим его внимания.

Он внимательно выслушал нас с Мойной и Габриэлем про все, что происходило после его отъезда, а затем лично отправился к озеру смотреть нашу солеварню. Я, естественно, отправилась вместе с ним, уже на месте рассказав про нюансы технологии и намеченные мной пути продажи вываренной нами соли. Пока что мы обеспечили этим продуктом замок, все три наши деревни и, разумеется, снабдили Стэтхемов, дабы они не знали нужды при засолке сельди. Но близилась весна, а значит, пора было расширять торговлю.

Эдмунд поначалу живо реагировавший на все увиденное им, на обратной дороге примолк и ехал с каким-то подозрительно хмурым видом. Хотя, возможно, это мне только казалось. В конце концов, я еще не успела основательно изучить мимику своего мужа.

Ответ на свои сомнения я получила уже в замке. Прямо во время ужина.

Этим вечером за столом опять собрались все Ламберты, включая старика Стэна. Я смотрела на всех них, то и дело перебрасывалась с Шоной, Камайей, Лейлой, Дэннисом и остальными какими-то фразами и замечаниями и отчетливо ощущала, как изменилась атмосфера за эти месяцы. В то утро, когда я выдворяла Лидию из замка, я чувствовала за собой поддержку одной лишь Мойны, а сейчас будто действительно влилась в семью. Пусть не со всеми я была на короткой ноге, но этого и не требовалось, главное, меня тут наконец начали признавать за свою.

Во время ужина Эдмунд все так же сидел молчаливый и задумчивый, лишь изредка прихлебывая эль из своего кубка. Зато Габриэль налегал на спиртное вовсю, при этом время от времени бросая на брата странные взгляды. Едва заметив это, я прямо спинным мозгом ощутила, что его поведение не к добру. Но, кажется, никто, кроме меня, не обратил на это внимания.

И зря.

— Ну что, братец, неплохо мы тут похозяйничали без тебя, а? — раздался ближе к концу ужина голос Габриэля, разом перекрывший весь оживленный гомон, наполнявший столовый зал. — Скажи, ты ведь не ожидал, что леди-княгиня так хорошо справится? Всего за три месяца она заключила отличную сделку со Стэтхемами, очистила Лох-Саланн и завела аж целую солеварню. Наш клан никогда еще не получал столько дохода, тем более зимой. Как тебе такая деятельная женушка? Не боишься, что уведут? Или что люди изберут ее нашим вождем в обход тебя?