Я аккуратно накрыла его ладонь своей.

— Тогда почему весь день ты был таким хмурым и как будто даже расстроенным? Мне даже показалось, что слова Габриэля имеют под собой основания…

Он вдруг усмехнулся.

— Имеют. Я действительно расстроен и зол. Зол на себя. Я смотрел на все, что ты сделала тут без меня, и злился, что сам сделал так мало. И что меня не было в княжестве, когда оно явно нуждалось не только в твоей, но и в моей руке.

Я понимающе и немного грустно улыбнулась.

— Каждому приходится преодолевать свои горы.

— Значит, следующую гряду мы постараемся преодолеть вместе, — отозвался он. — Но все ранее сказанное не значит, что я не ревную.

И наконец-то тоже улыбнулся.

В наши покои мы вошли рука об руку.

Поначалу я волновалась, что Габриэль может снова выкинуть что-нибудь эдакое, однако прошел день, другой, неделя и следующая — но никаких нехороших сигналов я от него не уловила. Он ходил не слишком веселый, однако вовсе не прятался по углам и не бросал на нас с Эдмундом злых взглядов, скорее уж они были прохладные и грустные. В общем, можно было надеяться, что отповедь брата подействовала на Габриэля отрезвляюще в конечном итоге.

У меня мелькнула мысль, что, быть может, он после всего случившегося захочет поискать утешения от своих горестей в знакомых и привычных объятиях Лидии. Но в Карннан, где она сейчас жила, мой деверь не рвался. Просто занимался делами, навещал лэрдов и участвовал в клановых советах.

Первый такой совет Эдмунд собрал спустя три недели после возвращения. И состоялся он с моей подачи…

Где еще лорд и леди могут обсуждать дела княжества, как не в… постели. Вот и мы с Эдмундом как-то незаметно до этого дошли. Видимо, потому что именно постель оказалась для нас обоих самым расслабляющим и — главное — доверительным местом.

Когда мы оставались наедине в нашей комнате, то совершенно не чувствовали никакого стеснения и дарили друг другу наслаждение, не таясь и не зажимаясь. А вот выходя из нее, как-то машинально взваливали на себя роли лорда и леди, и даже наше общение, столь жаркое и откровенное в спальне, вдруг становилось сдержанным и местами излишне формальным, на мой вкус.

Не сказать, чтобы меня это сильно расстраивало — я прекрасно понимала, что мы сейчас проходим не самый простой путь — путь сближения. И вот так уж своеобразно это сближение у нас идет. Но, конечно, хотелось, чтобы мы и на людях смогли проявлять себя… более душевно, что ли.

«Дай ему и себе время, — проговорила я мысленно, будто находясь в невидимом психотерапевтическом кабинете. — Мы, по сути, сейчас только-только начинаем притирку. Не гони лошадей».

Если честно, не так уж и плохо эта притирка шла. Я бы даже рискнула сказать — как по маслу. Та отповедь Эдмунда, данная за ужином Габриэлю, похоже, прорвала некую незримую пленку, отделявшую нас друг от друга, и сделала чуточку… роднее. Да, пожалуй, именно это слово — роднее. Ну а уж ночные радости закрепляли результат практически ежедневно.

Так что, наверное, неудивительно, что однажды вечером, глядя на догорающее пламя камина и поглаживая меня по обнаженному плечу, Эдмунд начал рассказывать про поездку в Ллундин, про то, с чем они там столкнулись, а потом расспрашивать меня про то, что творилось в замке и княжестве, пока его не было.

Спросил он и про Лидию.

— Мне никто не рассказывает подробностей. Ни мать, ни дунморцы, которые тебя из воды вытащили. Только говорят, что Лидия позвала на помощь, а позже, когда ты выздоровела, она перебралась в Карннан и долго ходила к жрецам на ежедневную повинность, каялась за что-то. Да и сейчас, по-моему, продолжает. Так что все-таки произошло там, на реке?

— То есть ты спросил об этом всех, кроме меня с Лидией? — усмехнулась я, проводя пальцами по его груди, покрытой небольшой порослью темных волос.

Я не боялась ни упоминать при нем бывшую пассию, ни вообще разговаривать о ней. Последнюю неделю я наблюдала, чем занимается и на какие разговоры и действия реагирует мой муж, и теперь могла с существенной долей уверенности сказать, что черноволосая зеленоглазка в его мыслях вряд ли присутствовала. Кажется, он и вспомнил-то о ней только потому, что ему кто-то нашептал про наши с Лидией странные взаимоотношения.

— Сейчас я спрашиваю свою леди, — с такой же усмешкой ответил Эдмунд, поймав мою руку и зажав в своей ладони — крепко, но бережно. — Лидия… — Тут лорд нахмурился. — Она все же причинила тебе какой-то вред?

В его голосе мне послышались пока еще далекие, но уже отчетливые раскаты грома. Если я расскажу ему всю правду… Нет, пожалуй, все же не теперь. Для Эдмунда я была «его женщиной». Любовь — не любовь, чувства — не чувства, но мысль о том, что кто-то пытался лишить жизни его княгиню, его женщину, могла заставить лорда-князя действовать слишком жестоко. Да и закон о покушении на вождя и его жену никто не отменял.

Но я уже определила наказание для Лидии и не хотела его менять. Аккуратно, со стороны, я приглядывала за ней — когда сама, когда с помощью карннанцев и друидов — и не видела ничего, что заставило бы меня пересмотреть решение. Девушка наконец вела себя нормально. Даже когда вернулся из похода Эдмунд, она не проявила инициативы и не кинулась к нему, разодевшись в броские тряпки и потрясая кудрями. Просто продолжила работать в той семье, к которой я ее подселила, и регулярно посещала жрецов, несмотря на то, что месяц ее покаяния уже давно прошел.

Может нашла прибежище в религии? Или притворяется? Усыпляет мою бдительность? И все же… не выглядела она теперь коварной обольстительницей или чокнутой линчевательницей. Если она и проявит себя снова, то, видимо, не прямо сейчас.

— В тот день мы с Лидией столкнулись возле реки и поговорили… не очень дружелюбно, — сказал я. — Я была в расстроенных чувствах и не уследила за тем, как поскользнулась и упала в воду. Может, Лидия и хотела бы, чтобы я осталась в реке, но тем не менее людей она позвала.

— И это все? — с подозрением спросил Эдмунд. — А за что ты тогда отправила ее к друидам?

— Она была непочтительна, — медленно ответила я. — Весьма непочтительна.

Разбуженные воспоминания вновь всколыхнулись внутри и буквально против воли заставили меня вновь ощутить обиду на Эдмунда. Я непроизвольно постаралась выдернуть свои пальцы из ладони мужа… но он не позволил, удержал.

— Ноэль, — негромко позвал он. — Ноэль… Я же сказал, что мы теперь всё будем преодолевать вместе.

Я дернулась еще разок, однако рука мужа по-прежнему крепко меня прижимала, и я… вдруг успокоилась. Вдох-выдох — я прильнула щекой к груди Эдмунда и почувствовала его спокойное глубокое дыхание.

Меня не отталкивали. Меня ни в чем не обвиняли. Меня… приняли.

Мою неприязнь к Лидии, мое решение, мои чувства, какими бы они ни были — все это было, может, и не понято, но принято безоговорочно.

И это дорогого стоило.

— Теперь я понимаю, о чем ты сказала мне тогда, после свадьбы. Насчет Лидии. Я должен был позаботиться обо всем сам, — произнес Эдмунд. — Что ж… Такого больше не повторится.

Я внезапно развеселилась. Сам подставился!

— То есть с этого момента все вопросы, касающиеся твоих женщин, ты намерен решать лично? — вопросила я, приподнимаясь, выскальзывая из слегка ослабевшего захвата и упираясь ему в плечи обеими руками. — Вот спасибо! Тогда пойду сотру надпись со своей двери.

— Какую еще надпись? — озадаченно моргнул муж, не забыв, правда, огладить меня по бедрам — ну раз уж я так удачно оказалась сверху…

— «Дамы, лорд занят, по вопросу разбитых сердец обращаться к его супруге по вторникам с утра и до обеда».

Еще несколько секунд Эдмунд смотрел на меня в недоумении, а потом, тихо рыкнув, перехватил мои запястья и перевернул спиной вниз. Теперь уже он возвышался надо мной, а я тихо смеялась, прижатая к кровати. Но грозы в глазах мужа больше не было, теперь там плясали веселые чертенята.