Я ничего не сказала, просто отступила, пропуская Кейдена. Он вошел в мой дом так, будто он его хозяин. Впрочем, он так входил в любое помещение — его присутствие заполняло пространство и брало его под контроль.

Я закрыла дверь, повернула замок и включила сигнализацию. Потом прошла в гостиную и застыла: Кейден стоял посреди комнаты и смотрел на манекен, в грудь и голову которого торчали мои ножи.

— Джиджи…

Я забрала у него коробку и направилась на кухню:

— Да?

— Почему в твоей гостиной стоит манекен, будто его только что изрубили топором?

— Это не манекен. Это тренажер для единоборств. И зовут его Боб.

Кейден спустил сумку на пол у дивана:

— И что Боб тебе такого сделал?

Я достала из шкафа две тарелки и положила по куску пиццы:

— Боб — лучший мужчина в моей жизни. Он позволяет мне выплеснуть на него все, что накопилось.

Кейден фыркнул:

— Бобу не позавидуешь. — Он пересек комнату; его взгляд скользнул по моему лицу. — С каких это пор ты метаешь ножи?

От его вопроса внутри болезненно кольнуло. Раньше Кейден знал обо мне все. Стоило мне увлечься чем-то новым, открыть книгу, группу или тропу — он был первым, кому я рассказывала. А теперь… все наоборот.

— Пару лет как. — Я открыла ящик и достала яркие салфетки и подставки под тарелки, протянула их Кейдену. — Разложишь на журнальном столике?

Он оторвал взгляд от моего лица и уставился на пестрые прямоугольники у себя в руках:

— Ты ешь у журнального столика?

— Отсюда вид, — пожала я плечами. — И мне так нравится.

Даже когда темнело, луна подсвечивала воду внизу и превращала ее в искрящееся полотно, на котором легко потеряться.

— Тебе нужен нормальный стол и стулья, — проворчал Кейден, сервируя столик.

Я достала из холодильника обычную колу и диетическую:

— А тебе — вытащить палку из того места, куда солнце не заглядывает.

В глазах Кейдена мелькнуло раздражение:

— Я не в детсаду, и это не полдник.

Я сунула ему банки, а тарелки отнесла к столику:

— Ты что, уже настолько стар, что тебе тяжело вставать и садиться? Трость принести?

Губы Кейдена дернулись:

— Сломаю бедро — будешь виновата.

Я вытащила две подушки для медитаций — насыщенных, драгоценных оттенков, с богатой золотой вышивкой:

— Держи, это смягчит твой тонкий нрав.

Кейден разложил все так, что мы сидели рядом, спиной к дивану. Я опустилась на подушку, мысленно прикинула углеводы в тарелке и подкорректировала помпу.

— Что ты делаешь?

Его хриплый голос прошелся по коже. Он был слишком близко — слишком. Но показывать это нельзя.

— Я же объясняла: ввожу инсулин под углеводы.

— Я знаю, но откуда ты знаешь, сколько себе ставить?

У меня сжались зубы:

— Я живу с этим заболеванием давно. Примерно знаю, сколько углеводов в том, что ем постоянно.

Он изучающе посмотрел на меня, будто все еще сомневался.

Раздражение вспыхнуло ярче:

— Вообще-то я уже одиннадцать лет сама себя поддерживаю.

Боль полоснула его взгляд и я тут же почувствовала себя стервой.

Я смягчила тон:

— Я к тому, что у меня это отлажено.

Кейден кивнул, откусил пиццу:

— Черт, я все время забываю, какая она вкусная.

— Вкуснее нью-йоркской?

Он усмехнулся:

— Ничто не вкуснее нью-йоркской. Но эта — как дом. Сколько раз мы заказывали, что я уже сбился со счета?

В голове промелькнула тысяча воспоминаний. Наш дом в детстве был местом сбора. Мы с Холтом, Рен, Нэшем, Мэдди и Кейденом забивались в кинозал с полдюжиной коробок. Или заказывали пиццу после эпической партии в «Привидение на кладбище» по всему участку. Или после дня на ручье, или покатушек на квадроциклах по горам. Не было ничего лучше тех летних вечеров, когда мы смеялись, пока родители не гнали нас спать.

Я скучала. По той простоте. По вере, что все обязательно сложится.

— Джиджи?

Я отогнала воспоминания и встретилась взглядом с Кейденом:

— Я скучаю.

— По чему?

— По тем дням. Когда все было легко, до того как жизнь усложнилась.

Кейден смотрел так, будто видел все мои тайны насквозь:

— Я тебя понимаю.

Наши жизни, так или иначе, разнесло в клочья после тех безоблачных вечеров. Наверное, так и бывает, когда взрослеешь. У каждого свой груз.

— Как дела на курорте? — спросила я, уводя нас от мыслей о том, сколько я потеряла.

По лицу Кейдена скользнуло что-то — быстро, почти незаметно. Я бы и пропустила, если бы не знала его так хорошо.

— Что случилось?

Он откусил еще, будто подбирая слова:

— Все то же: Гейб — осел.

— Сочувствую.

Его старший брат всегда был еще той штучкой. Честно — он меня пугает. Лезет в личное пространство и смотрит так, что хочется в душ.

Кейден откинулся на диван:

— Думаю, он воспринимает мое возвращение в Сидар-Ридж как личное оскорбление.

— Но тебя ведь отец вернул?

Кейден кивнул:

— Для Гейба это не имеет значения. Он видит, что я залезаю на его территорию, и считает, что нам пора на войну.

Сердце сжалось. Я не могла представить, что у меня с братьями было бы как у него. Да, они меня бесили, совали нос куда не просили и слишком оберегали, но я знала — из любви. Понятия не имею, как семья Кейдена так вывернулась.

— Родители это видят? — тихо спросила я.

У него дернулась скула:

— Да. Маму это расстраивает, но у меня чувство, что отцу это даже нравится.

Меня перекрутило — я потянулась инстинктивно и взяла его за руку. Пальцы скользнули по мозолям, я сжала ладонь:

— Мне очень жаль.

Он уставился на наши переплетенные пальцы:

— Я все думаю: вот доведем отели до идеала и отец ослабит хватку, и мы снова станем семьей. Но для него никогда не бывает достаточно.

Я сжала его руку сильнее:

— Семья должна поддерживать друг друга при любых раскладах.

— Кажется, единственная, кто делал это всегда, — Клара.

Трещины в сердце пошли глубже:

— Она хотела бы, чтобы ты был счастлив.

Кейден сглотнул, кадык дернулся:

— Она хотела бы, чтобы мы были семьей.

Я помолчала, потом произнесла то, что давно хотелось:

— Но она бы точно не хотела, чтобы ты истекал кровью ради людей, которым ни черта до тебя нет.

Взгляд Кейдена дернулся:

— Ты выругалась.

Я пожала плечами:

— Иногда без таких слов не обойтись.

Он заглянул мне прямо в душу:

— Я не могу сдаться. Еще нет. Не на The Peaks. Не на фонд.

— Ты медленно себя убиваешь. — Я видела это годами, в редкие моменты, когда мы пересекались. Озорство из глаз исчезло. Шутки и проказы были натянутыми. В нем не осталось прежней живости. — Мне это ненавистно.

В его ореховых глазах вспыхнуло золото:

— Как ты все видишь?

— Потому что знаю тебя почти всю жизнь. — И слишком пристально следила.

Большой палец Кейдена стал лениво гладить мою руку. Движение потянуло меня к нему — ближе, еще ближе. Каждый миллиметр — игра с огнем.

Его взгляд разгорелся, опустился на мои губы.

Сердце стучало в ребра. До поцелуя — дыхание.

Сова ухнула, и Кейден резко отшатнулся, выпустил мою руку, будто она обожгла. Схватил колу, сделал длинный глоток, не глядя на меня.

Лицо вспыхнуло, желудок скрутило. Я вскочила:

— Вспомнила, мне надо подготовиться к походу на конец недели. Поем и поработаю. Одеяла и подушки — в шкафу в коридоре.

Я не стала ждать ответа. Схватила пиццу, колу и унеслась в спальню. Но картинка, как Кейден отдергивается, выжглась в мозгу. Еще одно напоминание: он никогда не захочет меня так, как мне хочется его. Чем раньше я приму это, тем быстрее смогу идти дальше.

Кейден

Я бы с куда большим удовольствием выдернул один из тех ножей из манекена и вонзил себе в бедро. Это было бы куда менее мучительно, чем видеть боль в глазах Грей. Боль, которую я сам туда поселил своей безрассудностью.