Во всем городе, в гостиных, на кухнях и в спальнях, на фабриках и заводах люди стали хором подпевать:

Поппи всегда платила за героин. К тому времени, как ему исполнился двадцать один год, Пьеро не мог себе позволить колоться каждый вечер на нищенские подачки билетеру и пианисту, которого от случая к случаю приглашали в кинотеатр. Поппи это знала. Чем более зависимым от героина он становился, тем больше он становился зависимым от нее. Вся многогранная деятельность Поппи, включая проституцию, сама по себе, конечно, не могла удовлетворить усиливавшуюся наркозависимость Пьеро. Порой девушка вообще никаких денег не зарабатывала. Мужчины предпочитали дома терпимости. В Поппи было нечто такое, что почему-то всех их заставляло печалиться. Они не могли забыть, что платили за сексуальную услугу. Клиенты никогда к ней не возвращались. Каждого, кто с ней совокуплялся, казалось, всегда охватывало чувство вины, которое, как похмелье после перепоя, длилось три дня.

Пьеро решил, что станет вором. Его не терзали муки совести по поводу того, правильное это решение или нет. Последние несколько лет он провел в Вестмаунте и прекрасно знал, что в домах тамошних жителей полным-полно всяких поразительных вещей, в большинстве которых их хозяева не нуждались. Богатых и бедных разделяла такая глубокая пропасть, что, занявшись воровством, он в какой-то степени поможет обществу провести совершенно необходимое перераспределение богатства. Его за это еще должны будут поблагодарить. Конечно, от такого перераспределения выиграют только они с Поппи, но в его экономической теории этот довод составлял несущественный недостаток. Он ведь в университетах не обучался, и нечего было ждать, что из него получится Фридрих Энгельс.

Перед тем как прокрасться в дом, Пьеро снимал ботинки и оставлял их под окнами. Ему больше нравилось залезать в особняки, когда их обитатели находились дома, поскольку возрастали шансы на то, что входная дверь окажется не заперта. Он пробирался в дом в носках и любовался картинами, развешенными в длинных коридорах, – как ценитель живописи в музее, разглядывающий экспонаты передвижной выставки.

Ему очень нравилось красть картины, потому что они были нетяжелыми. Все эти французские аристократы в своих большущих париках выглядели так, будто только что вышли из пенистой ванны. Он выбирал картину, казавшуюся ему лучшей, и нес домой. Он клал ее – и всякие безделушки, которые бросались в глаза, – в чемодан, надевал ботинки и неторопливо шел по улице прочь.

Пьеро никогда не привлекал к себе внимание в своем прекрасно сшитом костюме, несмотря на то что он уже был изрядно поношен и заштопан Поппи. Никому даже в голову не могло прийти, что его дом мог находиться где-нибудь, кроме этого элитного района. И у полицейских его лицо не вызывало никаких подозрений. Они не знали, как его зовут, но были совершенно уверены, что он здесь вырос.

Скупщика краденого всегда удивляла способность Пьеро отбирать самые интересные картины. Его интересовали подлинные произведения искусства, истинные шедевры коллекции, хотя до проникновения в тот или иной дом он понятия не имел о бесценных сокровищах, которые там хранились.

Как-то уже ближе к ночи он по решетке для вьющихся растений тихо и неторопливо поднялся к раскрытому окну на втором этаже. В черных носках он встал на покрытый ковром пол, неслышно отошел от подоконника и несколько мгновений пытался сообразить, где очутился.

К удивлению своему, он оказался в комнате, стены которой были оклеены обоями с изображением гор, на склонах которых паслись овцы. На уровне головы в воздухе парили несколько астральных тел. Очень странно было видеть Юпитер на расстоянии в несколько дюймов. Пьеро мог протянуть руку и коснуться его.

Под ногами его расстилался зеленый ковер. Вокруг бродили стада миниатюрных овец, коров и лошадей. Как это, интересно, он в мгновение ока умудрился превратиться в великана?

Он окинул взглядом комнату и посреди нее увидел маленькую кроватку. Оказывается, он очутился в детской. Пьеро сразу успокоился, но тут же снова встревожился, заметив, что на кроватке сидит маленький мальчик и глядит прямо на него. Что ему было делать? Его судьбой в тот момент распоряжался эмоционально неуравновешенный и непредсказуемый ребенок.

Он улыбнулся мальчугану, тот улыбнулся в ответ. Пьеро встал на руки и так прошел по комнате. Мальчонка скатился с постели так же ловко, как проделывал свои трюки Пьеро.

Пьеро застыл на месте. Потом неловко заковылял по комнате, как будто шел на ходулях. Он выглядел как заводная кукла, двигался так, будто все его суставы заржавели. В его движениях не было плавности. Тем не менее они отличались каким-то неуклюжим изяществом – как у жирафов, гарцующих в саванне. Ребенок покатывался со смеху.

Мальчик принес ему маленький волчок, украшенный изображениями гнедых коней с развивающимися гривами. Когда волчок вращался, кони становились сродни метеоритам, непостижимыми путями несущимся в пространстве.

Ребенок настоял на том, чтобы Пьеро взял игрушку.

– Это тебе, Питер Пэн, – прошептал мальчуган.

Пьеро взял его за руку, отвел обратно к кровати и уложил. Потом жонглировал тремя небольшими цветными подушечками. Через некоторое время глазки ребенка сомкнулись, щечки округлились, и он безмятежно уснул.

Так случилось, что волчок оказался сокровищем из Византийской империи. Скупавший краденое делец знал, что у Пьеро замечательное эстетическое чутье, но когда дело доходило до денег и цен, юноша оказывался полным профаном. И потому за византийское сокровище, которого касалась рука императрицы и которое счел бы за честь иметь любой музей мира, он дал Пьеро три доллара. Тот поверить не мог, что за обыкновенную юлу получил такие большие деньги. Когда он вернулся домой, они с Поппи вместе порадовались. Этих денег хватало, чтобы ловить кайф две недели кряду. В какой-то момент один чулок Поппи соскользнул с ноги, и потом они никак не могли его найти. Это было самое значительное событие, случившееся у них за последние недели.

Пьеро заснул на стуле, раскинув в стороны руки и ноги, как выброшенная за ненадобностью марионетка.

На Рождество Макмагон под надуманным предлогом оставил на пару часов семью, чтобы заехать к Розе и привезти ей подарок. Он сказал, что должен отлучиться по делам, связанным с благотворительностью, и никто не стал задавать ему лишних вопросов.

Приехав, он застал Розу плачущей на краешке кровати. Роза сказала, что в это время года ее всегда охватывают тоска и печаль. Еще она ему рассказала, что очень любила выступать в домах разных людей с одним приютским юношей. Они на цыпочках танцевали на коврах, чаруя всех собравшихся и приводя их в восторг. А юноша к тому же был очень одаренным пианистом.

Макмагону с трудом удалось сдержать супругу, порывавшуюся пойти в приют, чтобы соединить эту парочку. При простом упоминании об этом молодом человеке он вздрагивал и злился. Чтобы отвадить Розу от самой мысли об этом ее приятеле, он лишил ее работы гувернантки. Ему стоило большого труда не закатывать глаза, когда она говорила, что юноша был талантлив. Он пытался представить себе, какие нелепые мелодии тот мог наигрывать. Макмагон был уверен, что, если бы Роза снова с ним встретилась, все ее иллюзии развеялись бы очень быстро. Он продолжал содержать Розу в роскоши – в мире не было другой сироты, к которой бы относились с таким же вниманием. Может быть, тот утонченный юноша, о котором она говорила, работал на фабрике и очень там огрубел. Стал совершенно неотесанным. Даже те знания, которые он получил в школе от монахинь, у него уже наверняка выветрились из головы. Розе и поговорить с ним было бы не о чем. Макмагон в этом не сомневался.