Глядя в телескоп, она всегда задавала себе серьезные вопросы. Кто нас создал? И почему тот некто определил нам находиться посреди всей этой огромной пустоты? Какой в этом смысл? Почему все звезды убрали от нас так далеко? Почему всяких странных тварей поселили на дно океана? И зачем нам дан разум, с помощью которого мы их нашли, если кто-то не хотел, чтобы мы их находили? Интересно, спрашивала себя Роза, если пойти в университет учиться астрономии и математике, смогла бы она ответить на эти вопросы?

Как-то раз Хэйзл тоже захотела глянуть в телескоп. Роза поставила рядом стул, чтобы окуляр оказался на уровне ее глаз. Они по очереди заглядывали далеко-далеко во вселенную. Сатурн походил на коленку, измазанную йодом, Нептун был как заплесневелый персик, Юпитер напоминал наполовину обсосанный леденец, Меркурий можно было сравнить с мраморным шариком, галактики выглядели как раскрошенное печенье и как пена из мыльной ванны, пузырящаяся на ладони.

– Тебе очень повезло, – сказала она Хэйзл. – Ты получишь образование! Наверное, это здорово? Мне бы хотелось пойти учиться и читать толстенные книги по математике как увлекательные романы. Тебе не кажется, что математические проблемы прекрасны, если на них посмотреть? Мне кажется. Они мне напоминают маленьких забавных насекомых, приколотых булавками к пробковой доске. Смотришь на них и думаешь, откуда они такие взялись.

– А я вообще никогда на учителя не обращаю внимания, когда он приходит.

– Ну, это ты зря. Постарайся себя хорошо вести, когда он тебя учит.

– Нет, я не могу удержаться и не быть плохой. Я все время себе обещаю, обещаю, обещаю, что не буду плохой. А потом опять беру и делаю что-нибудь плохое.

– Это потому, что мы девочки. Нам полагается иметь только чувства. Мысли нам иметь не позволено. Замечательно бывает грустить, быть счастливым, сходить с ума и влюбляться, но все это только настроения. Чувства ничего не могут сделать. Чувства – это только реакция. А мне не хочется всю жизнь только реагировать. Мне еще хочется действовать, причем действовать продуманно.

Остальным слугам Роза очень нравилась. На кухне она жонглировала яйцами. Младшие горничные с поварихой помирали со смеху, кричали, что она обязательно все их перебьет.

Она в чулках ходила по перилам. Принося тарелки из столовой, она делала вид, что путешествует. Челядь визжала от восторга, полагая, что у нее не все дома. Им особенно нравилось, когда она изображала, как пытается пройти в открытую дверь, но ее, словно в аэродинамической трубе, выталкивает ветер.

Они еще никогда не видели девочек, высмеивающих людей, которые пукают. Наклоняясь вперед, чтобы что-то поднять, Роза издавала громкие звуки, имитирующие выход газов. При этом все раскатисто ржали. У нее было восхитительное чувство юмора.

Еще никогда Хэйзл и Эрнест не были так счастливы. Роза могла их контролировать просто в силу того, что была ненормальнее самих детей. Они втроем сидели во дворе в сложенных из газет треуголках. Прислуга очень удивлялась, узнав, что она выросла в приюте и ей там не сделали лоботомию.

Как-то ночью Роза сидела у себя в комнате. Весь вечер шел дождь. Мягкий шелест капель по крыше напоминал звук, с которым девочки снимают чулки, постепенно скатывая их с ног. Она скучала по Пьеро.

Роза вытащила из-под кровати чемодан. В нем лежали ее самые дорогие вещи. Она вынула план, который набросала на листке бумаги в трамвае, когда они с Пьеро были еще совсем детьми. Он показался ей самым нелепым планом в мире. Он пришел ей в голову, когда на нее нахлынуло вдохновение. Разве кто-нибудь знает, почему к кому-то внезапно приходит вдохновение? Возможно, это ангел шепнул ей что-то на ушко. По краю листка были нацарапаны какие-то каракули, чем-то напоминавшие виноградную лозу, ползущую вверх по белой стене.

Все казалось фантастичным и глупым. Это походило на придуманную историю, которую она когда-нибудь будет рассказывать детям. Будущее ей сулило лишь роль уборщицы в богатых домах. Больше она ни на что не годилась. Но этот листок Роза продолжала бережно хранить. Это была самая дорогая для нее вещь, вместе с ее детской фотографией. Глядя на то и другое, она с ностальгией вспоминала обо всем хорошем, что было в приюте, забывая обо всем плохом.

Но ей надо было знать свое место.

Хотя Пьеро был изящен от природы, Ирвинг решил, что может развить в молодом человеке утонченность натуры. Он заставлял Пьеро ходить с томом энциклопедии на голове, стараясь, чтобы фолиант не упал. Вскоре Пьеро достиг больших успехов в балансировании такого рода. Как-то днем, услышав, что на кухне царит необычайное оживление, Ирвинг туда зашел и увидел окруженного прислугой Пьеро: юноша удерживал на голове небольшую табуретку, на которой лежали стопкой три книжки, а сверху помещалось яблоко.

– Никогда никому не позволяй тебе говорить, что не можешь сойти за аристократа. Помни: все это привходящее. Это просто причуды такие. Ты можешь научиться сходить за аристократа, следуя нескольким правилам совсем коротенькой книжки. Ничего особенного в этом нет, – напутствовал его старик и вручил ему брошюру под названием «Манеры истинного аристократа».

Он научил Пьеро выше держать голову и с апломбом задавать вопрос о том, почему, черт возьми, он не в Италии. Несуразность происходившего ни в малейшей степени не беспокоила Ирвинга. Он достиг уже возраста, когда нелепостью был сам по себе факт того, что он еще жив, и потому теперь пребывал за пределами царства здравого смысла.

Ирвинг записал Пьеро в частную школу. Принимая во внимание его артистический темперамент, он думал, что учиться юноше будет легко, но оказался неправ. Пьеро никто не мог превзойти в полемике. Никто из его оппонентов толком не понимал, о чем он говорит, и потому было очень сложно ему предметно отвечать или оспаривать его доводы. Тем не менее по всем остальным предметам он явно не тянул. Пьеро не был совместим ни с какой упорядоченностью, упорным трудом или дисциплиной. Он отказывался понимать даже самые простые алгебраические уравнения. Он не мог запомнить дату начала ни одной войны. Он даже музыкой не мог толком заниматься, потому что не знал нотной грамоты. Дело кончилось тем, что он стал прогуливать почти все уроки, оставаясь с Ирвингом дома.

Каждый вечер Ирвинг выпивал. Как-то раз, когда Пьеро уже исполнилось семнадцать, мэр прислал Ирвингу бутылку очень дорогого вина в качестве подарка за крупное благотворительное пожертвование монреальскому музею искусств. Старику совсем не хотелось пить в одиночестве, и он велел слуге налить юноше полную рюмку вина, чтобы тот выпил с ним за компанию.

– Выпей, мой мальчик. Я хочу произнести тост, и мне нужно, чтобы кто-нибудь выпил за сказанное. Тост должен быть поддержан. – Он поднял свой бокал, а Пьеро – свою рюмку. – Давай выпьем за то, что мы родились интеллигентными людьми. В мире каждый день рождается все больше и больше людей бестолковых. А мы как маяки блестящих идей, затерянные во тьме в поисках тех, кто нас услышит.

Они чокнулись. Пьеро осушил рюмку. Ему понравились ощущение тепла, разливавшееся в горле, и странная бордовая сладость вина. Пустую рюмку он поставил на стол. Хмель дошел до сердца и оттуда резкими толчками стал по жилам растекаться по всему его телу.

На какой-то момент Пьеро почудилось, будто под ним открылся люк и он вниз головой нырнул в воду. Он так себя ощущал, будто соскользнул с трамплина и кувыркается под водой. Он чувствовал, что тело его немеет. Он взял вилку и уколол себя. Он удивился, что как бы сильно ни прижимал острия к телу – почти этого не чувствовал.

Что-то похожее происходило и с его разумом. Когда он думал о том, что раньше в душе отдавалось болью, это лишь легонько его щекотало. Он всегда боялся вспоминать о детях, которых оставил в приюте, это разрывало ему сердце. А теперь он думал о них, но эти воспоминания не причиняли боли. Они не вызывали у него вообще никакого внутреннего отклика.