Она помолчала, обдумывая ответ и зная при этом, что отказать нельзя.

– Мне, сам понимаешь, понадобится больше денег.

Он плюхнул на стол свой чемоданчик.

– Вот, держи. Для меня это, черт возьми, не сумма. У меня столько бабла, Роза, сколько тебе и не снилось. Так что здесь немного денег, бери их, ты же так их любишь. Тебе же их всегда не хватает.

Он расстегнул пиджак. Потом наклонился к ней, перегнувшись через стол. Из-за белого страусиного пера, прикрепленного сзади к шляпке Розы, создавалось впечатление, что ее мысли пылают в огне.

– Признайся, что ты ненавидишь меня больше, чем любишь его.

Как только Макмагон ушел, его власть над ней развеялась. Она приоткрыла рот, испустив негромкий стон. Потом толкнула стол; тот сдвинулся с громким скрежетом. Глухо брякнулся чемоданчик, замок его щелкнул, крышка отскочила, и свернутые в трубочки деньги раскатились по полу.

При виде денег Роза на какое-то время впала в ступор, даже на секунду забыла о Пьеро. Она опустилась на колени и стала собирать рулончики банкнот в чемодан. Деньги завораживали ее, меняя настроение. Ее сводило с ума чувство обладания ими. Роза спрятала деньги в сейф. Поначалу она даже не думала о том, откуда они взялись. Ее это особенно не волновало. Ее охватило восторженное восхищение, вызванное близостью денег и новыми возможностями, которые они перед ней открывали.

Она никогда не верила церковным проповедям о том, что обладание материальными благами не имеет ценности. Деньги давали ей уверенность в себе, позволяли ощущать собственную значимость. Конечно, порой деньги доставались ей не самым безупречным образом. Но разве всегда бывает по-другому? Человек должен стремиться к тому, чтобы получать деньги на собственных условиях.

Пьеро!

Белые корабли, стоявшие на причале в порту, напоминали свадебные торты, выставленные в витрине кондитерской. Свисавший головой вниз Пьеро был привязан за лодыжки к крюку на мачте парохода. На палубу прибежали клоуны с длинной лестницей, которая используется в традиционном номере о доме, где случился пожар. Роза подняла руки к Пьеро. Тот протянул руки к ней.

– Как ты там? – спросила она.

– Не знаю. Ко всему можно привыкнуть.

– Я что-нибудь придумаю, чтобы снять тебя оттуда.

– Будем надеяться. О чем вы там так долго болтали? Вели светские разговоры? Или рецептами обменивались?

На самом деле Пьеро смеялся, когда его сняли с мачты, отвязав от крюка. Задеть его гордость было совсем не так просто, как оскорбить чувства Макмагона. У него вообще не было гордости, но – как ни удивительно – именно это обстоятельство придавало ему благородства.

– Ты ничего не хочешь мне рассказать про отношения с Макмагоном?

– О господи, я же говорила тебе о женатом мужчине.

– Да, он мне сообщил, что раньше вы двое были неплохой парочкой.

– Я думала, ты не захочешь продавать ему яблоко, если узнаешь.

– Ты так считала с полным на то основанием.

– Прости!

– Я всегда подозревал, даже когда мы были детьми, что тебя тянет к крутым отморозкам.

– Не пори ерунду. Я терпеть не могу грубых скотов.

Пьеро по-доброму улыбнулся Розе. Ему всегда казалось, что ее влечет к жестоким, тщеславным мужчинам, и несмотря на то, что он никогда ни секунды не сомневался в ее к нему привязанности, порой у него возникало чувство, что хоть он и был любовью всей ее жизни, это вовсе не означало, что он был ее типом мужчины.

– Что же мы будем делать со всей этой кучей денег? – спросил Пьеро, когда она показала ему чемоданчик.

– Что всегда можно купить за деньги?

– Не знаю.

– Девочек, конечно.

– Ха-ха-ха! А я уж было забыл о танцовщицах, которых ты обещала.

Теперь, благодаря инвестиции Макмагона, Роза могла себе позволить нанять группу кордебалета.

– Сегодня мне нужно многих взять на работу, – сказала она Пьеро. – Я еще собиралась привезти первоклассных танцовщиц.

– Ты сошла с ума. Разве в Монреале можно найти таких же хороших танцовщиц, как в Нью-Йорке?

– Нет, нет, нет. Мне нужно найти таких танцовщиц, которые были бы лучше, чем в Нью-Йорке.

– Где же ты собираешься искать таких девушек?

На прием к хозяину расположенной недалеко от порта ткацкой фабрики выстроилась целая очередь девушек. При разговоре они выдыхали облачка белесого пара. Они пришли по объявлению, где говорилось, что на этой неделе открываются новые вакансии для сотрудниц. Шапки у них были надвинуты чуть ли не на нос. Их шеи обматывали длинные вязаные шарфы. Их черные рейтузы были штопаны-перештопаны. Они на цыпочках подходили к двери, будто шли не по тротуару, а по тонкому льду, до смерти боясь провалиться и утонуть в пучине вод. Они с таким пренебрежением относились к собственному существованию, будто при их исчезновении с лица земли от них бы даже следа не осталось. Они переминались с ноги на ногу, чтобы просто остаться в живых. Куда бы Роза ни бросила взгляд, повсюду она видела странных танцовщиц, выстроившихся в ряд.

Роза почти ничего не хотела для них менять. Она бы так же выстроила их в ряд на сцене в надвинутых чуть не на нос шапках и промокших ботинках; с губами, чуть подкрашенными помадой, позаимствованной у матерей; кашляющих и замерзших, с розочками, которые расцвели у них на щеках; держащих в руках рекомендательные письма. Как могло бы передать эту картину искусство?

Все они охотно пошли вместе с Розой. Им понравилось название представления – «Феерия снежной сосульки». Они сразу же поверили, что примут участие в чем-то особенном. А еще Роза пообещала их накормить похлебкой.

Тем не менее они держались с некоторым вызовом. Они откуда-то знали, что все мужчины в их жизни воспротивились бы их общению с Розой. Потому что она была слишком независимой, разве не так? Но ведь все равно по возвращении домой, что бы они ни делали, им все равно влетело бы на орехи от их отцов. Какое же тогда это имело значение?

Когда они выстроились на складе в ряд, сняв пальто и шерстяные рейтузы, стало видно, что их голые худые руки и ноги покрыты синяками и ссадинами. Отцы их били за то, что они вставали на подоконник и смеялись. Отцы их били за то, что они привлекательны. Отцы били их за то, что они пользовались помадой. Они били их за то, что они слишком поздно возвращались из школы, что забывали искупать в ванной младших братишек, за ехидное выражение на лице, когда они мажут на хлеб варенье, за то, что на зеркале в ванной оставляли следы поцелуев.

Худенькая девчушка в черном свитере, которая выглядела так, будто у нее всю жизнь был заложен нос, могла очень быстро петь, словно сильно переволновалась или долго бежала, а теперь пытается рассказать какую-то историю. Все ей аплодировали.

Некоторые умели танцевать, они так отчаянно отбивали чечетку, будто бежали по бревну, зная, что, если остановятся, их постигнет какая-то чудовищная трагедия.

Но Роза отдавала предпочтение девушкам, не обладавшим никакими талантами. Женщины, как известно, существа странные и непостижимые. Мужчинам их не понять. Да и сама женщина подчас тоже себя не понимает. Ее жизнь всегда подобна своего рода спектаклю. Куда бы она ни направлялась, возникало ощущение, что ее голову высвечивает луч прожектора. Она едет в трамвае, а впечатление при этом такое, будто она выступает на сцене. О ней постоянно судачат, сплетничают и шушукаются, ей беспрерывно перемывают кости. Каждая минута ее представления должна быть потрясающей, выдающейся и сексуальной.

От того, чтобы стать проституткой, ее отделяет лишь вопрос нравственности и порядочности.

Розе нужно было купить им новую одежду. Все они выглядели чертовски непритязательными. Ни одна не могла позволить себе нормальные чулки. Они совершенно не походили на труппу восхитительных, соблазнительных танцовщиц кордебалета. Именно поэтому все они искренне радовались новым прекрасным платьям. Одна девушка с множеством родинок стояла в исподнем, словно только что вышла из зачарованного леса вся покрытая клещами.