После седьмого тоста Пьеро выпил еще четыре рюмки вина. Губы его раскраснелись так, будто он целовал парижскую шлюху. Зубы тоже покраснели – как будто он искусал какого-то зверя. Ему стало жарко. Он расстегнул рубашку и сбросил ее на пол. Он походил на сумасшедшего римского императора.

Пьеро рассмеялся, взял свой стул, перенес его и сел рядом с Ирвингом по другую сторону стола. Приобняв старика, он заявил, что тот сам парень хоть куда. Когда подошла служанка, он вскочил со стула и крепко поцеловал ее в губы.

– Сядь! – потребовал Ирвинг и продолжил: – Пусть это тебе послужит уроком. Независимо от того, как ты распалишься, одно из правил, которое тебе надлежит соблюдать, состоит в том, что нельзя брюхатить служанок. Симпатичная служанка как конфетка – ты получишь удовольствие, но оно быстро пройдет. Ты же не будешь связывать себя с ней какими-то обязательствами. Ведь должна быть разница между тем, что высоко, и тем, что низко. Взгляд на людей сверху вниз – это важная движущая сила. Я стал таким, каким стал, чтобы смотреть на людей сверху вниз. Вот почему врач, создавший вакцину против оспы, сделал это совсем не для того, чтобы облегчить страдания больным. Видишь ли, он сделал это исключительно для того, чтобы коллеги ему завидовали.

Пьеро забрался на стол и, выпрямившись, раскинул руки в стороны:

– Попробуй теперь посмотреть на меня сверху вниз!

– Не надо, мой мальчик, понимать это в буквальном смысле слова. Смотри на вещи шире, тебе ясно?

– Позволь мне взять блокнот! – воскликнул Пьеро. – Я должен записать эти твои наставления. Мне еще так много нужно узнать, чтобы наверстать упущенное!

Иногда, когда Ирвинга особенно распирало красноречие, Пьеро записывал его изречения в блокнот. У Пьеро была особая манера пристально смотреть, широко раскрыв глаза. При этом его поразительно голубые глаза светились неподдельным сопереживанием. Тем самым он побуждал Ирвинга делиться с ним сокровенными соображениями.

– Самое главное – это внешность. Людей редко интересуют другие вещи. Они слишком ленивы, чтобы доставлять себе лишние хлопоты. Достаточно просто купить хорошо сшитый костюм, не вникая в человеческие качества, и так далее… Записал?

– Да, все отлично. Только слова танцуют на странице, но ты продолжай.

– Любовь. Такое нелепое понятие. Еще хуже, чем Бог.

Истина заключалась в следующем: Пьеро менее всего нуждался в том, чтобы проводить время с полубезумным старым миллионером. Он оказался единственным сиротой, которого воспитывали как представителя самой состоятельной верхушки общества. Конечно, это имело обратную сторону, особенно если учесть, что у него самого за душой гроша ломаного не было. Ему бы следовало быть лучше приспособленным к работе на фабрике или, может быть, к торговле.

Пьеро нуждался в порядке. Ему требовалась дисциплина. Ему нужно было стать крепче и выносливее. Происходившее развращало его и обрекало на гибель. После сладкой жизни он не был приспособлен ни к какой работе. Мать-настоятельница оказалась права. На попечении Ирвинга он вел жизнь философа, которую никак иначе не мог себе позволить. Такого рода развращенность была присуща многим наркоманам, которым со временем стал и Пьеро.

Когда спустилась ночь, цветы поникли, как девушки, уснувшие на церковной скамье.

Пьеро научился подражать Ирвингу. После двух лет жизни в богатом доме он стал себя вести высокомерно. Когда он прогуливался по улице в Вестмаунте, то, если вы не знали, кто он такой, можно было бы подумать, что это юноша из богатого семейства. Складывалось впечатление, что он вырос на этих улицах. Что у него была обожавшая его мать, надевавшая ему на голову в детстве нелепые беленькие шапочки. Что у него была гувернантка, которая пересчитывала его маленькие пальчики. Она показывала ему глобус и проводила пальцем линию от Монреаля через океан, как будто на другой его стороне было место, куда можно уехать.

По вечерам Пьеро читал Ирвингу вслух. Старику хотелось, чтобы он ему перечитывал классические произведения, которые Ирвинг знал с детства. Пьеро прекрасно читал с выражением. Если на какой-нибудь странице ему попадались незнакомые слова, на следующий день он так их произносил, словно знал всю жизнь. Они звучали из его уст совершенно естественно. Он ведь мог бессознательно запоминать слова, не вникая в их значение. Ему стоило просмотреть газету, и все новые выражения пополняли его лексикон. С годами его словарный запас значительно расширился.

– Ты когда-нибудь задумывался обо всех звездах на небе? – обратился он как-то к старику. – Наука постоянно сообщает самые странные вещи о небесах. Но я не думаю, что все они истинны. Мне кажется, если сделать достаточно высокую лестницу, можно будет до этих звезд добраться, просто сорвать их и наполнить ими ведерки. Тогда можно было бы положить всего одну звездочку в печку, и она всю зиму согревала бы дом. Для этого нужно всего двое храбрых людей. Одного – достаточно смелого, который соорудил бы лестницу до небес. А другого – достаточно храброго, чтобы по этой лестнице туда забраться.

– Хорошо сказано, мое чудесное дитя, – отвечал Ирвинг. – Хорошо сказано.

Есть ли разница между тем, кто действует как истинно интеллигентный человек, и тем, кто является истинно интеллигентным человеком? Кто, скажите на милость, просто взглянув на него, мог бы определить, что Пьеро подвергся изнасилованию? Чем больше времени проходило после тех событий, тем труднее было ему с этим совладать. Он знал, насколько это было гнусно и жутко, но понятия не имел, как должен себя вести переживший подобное человек. У него не было иного выбора, кроме как действовать так, будто этого никогда не случалось. А если никто не мог об этом узнать, может быть, ничего и не случилось? Пьеро надеялся, что так оно и было.

Но в глубине души он знал: независимо от того, каким он казался умным, случившееся не прошло для него бесследно.

Некоторых женщин из домов по соседству вполне устраивала роль домохозяек. Они приветливо махали руками при виде Розы и детей. Они посещали общества садоводов, пили чай со льдом и читали книги. Их волосы были уложены в замысловатые прически и закреплены лаком. Миссис Макмагон не могла себя заставить стать одной из таких счастливых женщин. На протяжении двух лет, которые Роза прожила у нее в доме, она почти каждый день казалась расстроенной.

Супруга мистера Макмагона постоянно обвиняла мужа в изменах. Это делало ее несчастной. Свою безысходность она вымещала на всех обитателях дома. Ее горем полнились все комнаты. Если бы на столе стояла чайная чашка, она была бы до краев полна ее бедой.

Она возбужденно носилась по гостиной, швыряя вещи на пол и в стены. Ее лицо отражало все чувства, какие только можно себе представить. Всю их гамму. И каждое выражение при этом было своего рода оперой. Ее воспитатели внушили ей мысль о том, что взгляду женщины следует быть бесстрастным, что проявлять чувства на людях неприлично. Неприкрытая демонстрация эмоций подобна проститутке, высунувшейся из окна с голой грудью, выставленной на всеобщее обозрение. Но миссис Макмагон на это было наплевать.

Она бросила вазу в стену и пробила в ней дыру. Потом подошла к стене и оторвала несколько больших кусков обоев. Она схватила диванную подушку с таким видом, будто хотела ее растерзать или сделать с ней еще что-нибудь непотребное. А когда, видимо, поняла, что этой подушкой никакого ущерба ничему причинить не может, от осознания собственной беспомощности стала выглядеть как побитая кошка.

Миссис Макмагон села на диван, уткнулась лицом в ту же подушку и зарыдала. Она захлебывалась от рыданий, таких сильных, что, казалось, исходили они из самых потаенных глубин ее легких, как будто кто-то вытягивал невод из морской пучины. Всхлипы бились о палубу, наполняя все вокруг ощущением отчаяния и безысходности.