И, конечно, именно Роза, как-то вечером нарушив традицию, встала со стула и принялась танцевать под мелодию, которую исполнял Пьеро. Она изящно прошла колесом, потом встала на руки, вытянув прямо вверх ноги так, что юбка упала вниз, накрыв ей голову. При виде этого Пьеро сначала обомлел. Потом он чуть подался вперед, как будто только что уловил мелодию, подходящую для сопровождения столь экстравагантного выступления. Он сыграл еще один бравурный такт заводной мелодии, желая подбодрить девочку. Роза танцевала, помахивая руками над головой, как будто прощалась с солдатами, уезжавшими на поезде. Одна монахиня проворно поднялась с места, подскочила к Розе и так стукнула ее по затылку, что девочка упала на пол, а другая сестра милосердная тем временем занялась Пьеро. Матери-настоятельнице не нравилось, когда одновременно наказывали этих незаурядных детей, поскольку это могло пробудить в них дух солидарности. Но разве у нее был выбор?

Даже мать-настоятельница, которая частенько бывала суровой и злобной, испытывала к Пьеро что-то вроде симпатии. Он иногда так умильно ее изображал, что это вызывало у нее улыбку. Тем не менее она отвешивала ему тумаки, как и всем остальным детям, пока в приюте не появилась сестра Элоиза.

Сестра Элоиза пришла в приют еще совсем молодой – ей исполнилось только двадцать два года. У нее был высокий лоб, рыжеватые брови, веснушчатые щеки, симпатичный носик и розовые губы. Чтобы в полной мере оценить соблазн ее пышной, дородной фигуры, нужно было видеть ее нагой. Любой мужчина счел бы ее привлекательной. Впервые ее увидев, Пьеро почему-то подумал о стакане с молоком. Она вызвала у него ассоциации с выстиранными простынями, которые колышет на веревке ветер, когда они высохли и снова стали сухими, легкими и мягкими.

Всем детям казалось, что после прихода в приют новая молодая монашка будет оставаться доброй, нежной, хотя бы чуточку будет вести себя так, как вела бы себя настоящая мама. Но, конечно же, их простодушные надежды никогда не сбывались. Милосердные сестры всегда становились злыми и спустя несколько месяцев начинали бить детей и кричать на них. Старшие сироты со временем уже больше ни на что не надеялись, понимая, что эти перемены происходили с монашками из-за специфики самой работы.

Но Пьеро возлагал на сестру Элоизу большие надежды, поскольку она хорошо к нему относилась. В классе она подходила к его парте и поверх плеча смотрела на его работу. Почерк у него всегда был ужасный. Его рука постоянно пыталась написать не то слово, которое он хотел. Монашка никогда не давала ему подзатыльников, в отличие от других сестер, которые постоянно это делали, взглянув на его жуткие каракули. Она брала у него из руки мелок и прекрасным почерком изящно писала на его грифельной доске: люби и лелей. Ее рука парила над партой как птица, которая совершенно не боится упасть и разбиться.

Когда он проходил рядом с сестрой Элоизой, она ему улыбалась, а он краснел и вздрагивал.

Несмотря на молодость, сестре Элоизе вверили попечение над детьми от семи до одиннадцати лет, располагавшимися на третьем этаже. Она подмечала намерения детей совершить какой-нибудь поступок раньше, чем подобное желание у них возникало. Такой дар мать-настоятельница обнаруживала у очень немногих милосердных сестер. Элоиза обладала способностью заранее наказывать некоторых детей. Хотя некоторые другие сестры полагали, что это аморально, они не могли отрицать эффективность такого подхода.

Однажды, когда Пьеро пребывал в задумчивости, сестра Элоиза взяла его за руку и отвела в укромный уголок.

– Загляни-ка мне под сутану. Я приготовила тебе угощение.

Он бросил быстрый взгляд под ее облачение, как фотограф смотрит в фотокамеру, накрыв голову черной тканью, с намерением запечатлеть неуловимые тайны мироздания. Когда он сконфуженно вынырнул из-под юбки, на раскрытой ладони монахини лежал небольшой пирожок с малиновым вареньем. Детям в приюте никогда не давали сладостей. Потом ему стало стыдно, что он ел пирожок в одиночку и никому не мог об этом сказать. Пирожок оказался очень вкусным, но это был вкус смерти.

Когда ему задали трепку за то, что он собирался мыть пол, привязав к ногам тряпки, чтобы по нему скользить, вмешалась сестра Элоиза. После этого случая он обнаружил, что его вообще перестали бить, что бы он ни натворил. Он пришел бы от этого в восторг, если бы то же самое относилось и к другим детям, но, к своему огорчению, Пьеро выяснил, что на других детей это не распространялось. Его единственного избавили от жестоких наказаний. Это вызвало в нем чувство обособленности и вины. Вместе с тем он обратил внимание на то, что Розу стали наказывать чаще обычного. Он как-то увидел, что Роза с подбитым глазом кормит курочек. И ему вдруг захотелось, чтобы его побили. У него возникло внезапное желание разделить с Розой судьбу. Он не знал почему.

Роза выглядела как вполне обыкновенная девочка. Она была привлекательна. Но назвать ее очаровательным ребенком, от которого нельзя оторвать взгляд, было бы неправильно. У нее были темные волосы и глаза им под стать. Она напоминала надменную бесстрастную куклу из тех, которые в те времена пользовались популярностью в дорогих магазинах. Единственной ее отличительной чертой, пожалуй, было то, что на морозе ее щеки ярко розовели. Только тогда люди замечали, что она красива. А когда она находилась в помещении, возникало такое ощущение, будто вся ее привлекательность только что испарилась.

Как и Пьеро, Роза с самого раннего возраста обожала кого-нибудь изображать. Свернувшись клубочком в изножье кровати, она притворялась котенком и при этом неподражаемо мяукала. Она могла свистеть, как закипающий чайник, и так округло надувать щеки, как это делают трубачи. Усаживаясь на стул, она могла издавать такие звуки, будто ее мучают газы. Это особенно веселило всех приютских детей.

Возможно, это было как-то связано с ее первым очень глубоким сном в снегу, но ребенком Роза была чрезвычайно склонна к самонаблюдению. Она задумывалась о разнице между тем, что происходит прямо перед глазами, и всякими странностями и заморочками в голове. Порой ей казалось, что между этими явлениями нет большой разницы. Иногда ей казалось глупым обращать все внимание на реальность при том, что у нас в мозгах существует этот чудесный мир, в котором мы точно так же можем существовать. И потому она могла внезапно поступать так, будто реальный мир не имеет никакого значения.

Все другие девочки смеялись от восторга, узнав, что ночью Роза будет совсем сходить с ума. Она села на кровати и накрылась с головой пальто. Потом вытянула вверх руку, уподобив ее страусовой шее. После этого забралась на спинку кровати, как на корабельные снасти. И, точно это был судовой канат, она осторожно по ней прошлась. Роза воскликнула:

– Вижу землю!

Сгрудившиеся вокруг нее дети повскакивали на кровати. Им очень хотелось попасть на борт этого судна. Им хотелось причалить к этой неведомой земле и исследовать то, что собралась исследовать Роза, – что там было на самом деле, не имело никакого значения. Им просто хотелось увидеть то, что видела Роза.

Она перепрыгивала с одной кровати на другую, как будто пыталась спастись от злого пирата, который заскочил на палубу и пытался ее убить – пронзить ей кинжалом сердце за отказ его полюбить. Она играла этот спектакль с таким поразительным мастерством, что негодяй, который ее преследовал, стоял у юных зрителей перед глазами словно живой. Они прикрывали маленькими ручонками ротики, чтобы сдержать испуганные возгласы.

Одна девочка как-то ночью во время такого представления настолько распереживалась, что упала в обморок. Ее окружили другие девочки, стали дуть ей в лицо и махать над ней подушками. Они пытались привести ее в чувство. Если бы в такой момент к ним заглянули милосердные сестры, они пресекли бы эти восхитительные игры раз и навсегда.