– Роза?

– Да, ей нравится, когда ее так называют. Но на самом деле ее зовут…

– Мария.

– В самую точку!

У Макмагона чуть не подкосились ноги – такого просто не могло быть. Он всегда полагал, что Пьеро выходец из семьи, принадлежащей к верхушке общества. Он был уверен, что пару раз видел его в Вестмаунте, когда ехал на машине на работу. Он полагал, что Пьеро мог быть одним из сыновей Ирвинга, но семья от него отказалась из-за его пристрастия к наркотикам. Вот почему, как он думал, Пьеро был достаточно хорошо воспитан. Как-то раз парень обмолвился, что учился в «Селвин хаус» – в той же школе, куда ходил сын самого Макмагона. И вдруг на него будто снизошло озарение, и он понял, что Пьеро – мальчик из приюта, тот самый единственный паренек из детского дома, с длинным шарфом, обмотанным вокруг шеи, о котором постоянно думала Роза.

Он вспомнил, как она говорила, что ни один человек не может себе представить, насколько Пьеро очарователен и вместе с тем нелеп, пока с ним не встретится. Он вспомнил, как Роза говорила ему, каким милым, воспитанным и справедливым был этот мальчик. Каким он казался мудрым и искушенным, несмотря на то что был сиротой.

– Слушай, а где ты вырос?

– Много лет я был воспитанником Ала Ирвинга. А до этого провел детские годы в сиротском приюте.

– А где ты встретил свою жену?

– Я знаю ее всю свою жизнь. Мы выросли в одном детском доме.

Макмагону пришлось присесть. Внезапно до него дошло, что все его представления о Розе настоятельно требовали переосмысления. Затраченная на эту переоценку душевная энергия истощила его до крайности. Он не принимал ее увлеченность белокурым мальчиком всерьез. Но теперь у него не осталось никаких сомнений, что все время, пока они были вместе, Роза думала о Пьеро. Он был ее первой любовью. А самого Макмагона трудно было поставить даже на второе место.

Ему тут же захотелось убить Пьеро.

Макмагон сидел в машине, припаркованной в порту, и смотрел на Пьеро, которого подвешивали вниз головой к мачте пришвартованного у причала корабля. Когда эту процедуру завершили, он вышел из машины, держа в руке небольшой чемоданчик, и направился к складу. Макмагон совсем не был готов встретить тех людей, которых увидел на складе, пройдя его до конца, туда, где, по словам Пьеро, он мог найти Розу.

Он прошел мимо клоуна в маленькой шапочке и расстегнутых штанах, которые были ему велики на несколько размеров. Клоун курил надломленную сигару и жонглировал тарелками.

Другой клоун обычно выступал с белым пуделем среднего собачьего возраста. По виду пса можно было сказать, что он много и тяжко трудился, чтобы заработать себе на пропитание. В руке клоун держал небольшую тряпочку, которую смачивал в теплой воде и стирал ею краску вокруг собачьих глаз, как будто снимал клоунский грим.

Этот клоун был одет как чумазый трубочист. Его лицо покрывал слой черной сажи, а на уровне головы из-за плеча торчала метла. На темных щеках белели следы от слез.

Еще один клоун втирал расслабляющее мышцы средство в руки и ноги, покуривая сигарету. На складе оказалось много заядлых курильщиков, прикуривавших одну сигарету от другой, и возникало впечатление, что из витавших в помещениях небольших облаков сигаретного дыма внезапно мог пойти дождь.

Был там клоун, непонятно как удерживавший на голове стопку из десяти шляп. Пиджак у него был расстегнут, под ним виднелся бутафорский живот. Скрытый костюмом, он был призван убедить зрителей, что клоун полный и хорошо питается. На самом деле он был совсем худым и с трудом зарабатывал на прокорм.

Следующий клоун, одетый в черный костюм, купленный у хозяина похоронного бюро, играл на маленькой трубе. Другой пытался подстроиться под мелодию трубача на скрипке. Третий, казалось, парил в воздухе в дюйме над землей.

Их коллега, чьи волосы были уложены треугольниками вверху и с боков головы, что-то негромко напевал замечательной красоты голосом, но разобрать слова при этом было невозможно.

Все они бормотали что-то невнятное. Наверное, потому что единого, общего клоунского языка не существует. Каждый клоун говорил не только на своем особом языке, но еще и на его невнятном диалекте. У одного он звучал так, будто ему залепили рот изоляционной лентой. У другого, казалось, во рту перекатывается раскаленный уголек. Звуки клоунских речей менялись в диапазоне от шума проигрываемой задом наперед записи до гудка велосипедного клаксона. Макмагон пришел в раздражение и обозлился. Ему хотелось, чтобы они все – ради всего святого! – говорили просто по-английски. Проходя мимо клоунов, он старался не обращать на них внимания.

Огромный письменный стол в конце склада был завален пачками документов. А за столом в кресле сидела Роза. В черном бархатном платье и с белым шелковым шарфиком, завязанным узлом на шее, она выглядела на миллион зеленых. Как будто их разрыв никак на нее не повлиял.

– Как же ты, в конце концов, меня нашел? – спросила она.

Роза держалась совершенно спокойно. Странно было видеть, насколько она изменилась. Повзрослела. Стала гораздо красивее. Макмагона по-настоящему потрясло, что она сидит по другую сторону стола от него так, будто она ему ровня.

– Твой муж сказал мне, где тебя найти.

– Где он? – осведомилась Роза. На этот раз в ее голосе прозвучала тревожная нотка.

– С каким же ты связалась несуразным недоумком. – Злость, охватившая Макмагона, удивила его самого. – Я не мог поверить, когда он сказал, что у него есть жена по имени Роза, но потом сложил два и два. То есть я хочу знать, в какой такой вселенной может случиться, чтоб убогий торчок и такой человек, как я, делили одну и ту же любовницу? Со смеху, черт побери, помереть можно. Это такая трагедия, от которой мне хохотать хочется. Как такую хрень называют?

– Комедия.

– Нет, моя дорогая. Это не комедия. Если ты и впрямь думаешь, что с этим куском дерьма у тебя все получится, значит, ты совсем сбрендила.

– Где он?

– Ты, небось, посмеивалась, когда он продал мне это яблоко. У твоего мужа передо мной долг. Он, черт побери, мне должен.

Роза боялась пошевелить рукой или взять что-нибудь со стола. Она не хотела, чтобы дрожащие руки выдали ее состояние. Сердце билось слишком быстро. Теперь Макмагон контролировал ситуацию. Пьеро был у него. Ей не дали сказать, что она хочет. Ее легко могли задушить нейлоновым чулком, привязав руки к подлокотникам кресла.

– Пьеро ничего не знал о наших отношениях. У него и в мыслях не было подложить тебе свинью.

– Разве я не давал тебе все, что ты хотела? Ты мне всю жизнь разрушила. Ты разрушила жизнь моей жены. Разве не должны вы были стать подругами? Не прикидывайся жертвой. Будешь так себя вести, и – богом клянусь! – я тебя прикончу. Я не мог пройти по коридору собственного дома, чтобы не наткнуться на тебя, когда ты была наполовину раздета и вела себя как течная сучка.

Роза лишь взгляд на него бросила.

– Ты мне противна. Я сам себе противен. Все это омерзительно.

Они в упор смотрели друг на друга. Их взгляды были полны ненависти и подсознательного, животного ощущения сближавшей их некогда обнаженной чувственности.

– Ты только скажи мне, давай, он вылизывал тебя там, где тебе так нравится? Ты так же при этом стонала? Помнишь, как ты молила меня сделать тебе что-то очень приятное? Первый раз ты была такая тугая. Вспомни, как я тебя раскрыл. После меня ты как с цепи сорвалась. Это я лишил тебя невинности, и теперь тобой всегда будет верховодить похоть. Я знаю, что ты иногда вспоминаешь обо мне. Когда он на тебе сверху.

О Макмагоне она не думала. Иногда перед самым оргазмом Роза вспоминала мужчину в маске осла. Ей ни в коем случае не хотелось дать Макмагону возможность потешить самолюбие, если бы он заметил, что она изменилась в лице.

– Или ты скажешь, что с ним сделал, или я сию же секунду встану и уйду.

– Не кипятись. Он жив, и все у него, черт его дери, в порядке. Он висит на причале вниз головой и прекрасно себя чувствует. Но говорить о его безопасности преждевременно. Если ты кое-что для меня сделаешь, я не стану убивать твоего мужа. Мне нужно переправить через границу наркоту, вполне приличную партию дури.