– О господи! У вас совершенно потрясающая коллекция жуков.

– Спасибо. Интерес к насекомым у меня проявился, когда я изучал биологию. Я написал работу о половой жизни слизней, которую читали многие студенты в разных университетах.

Подводя Розу к диагностическому столу, Бернстайн протяжно вздохнул.

– Но отец убедил меня заняться медициной. Он сказал, что гораздо благороднее заботиться о людях, чем о жуках. Но знаете, он ошибался. Потому что люди порочны. Они плутоваты, лживы, опасны, много пьют, а наука врачевания поддерживает в них жизнь, тем самым позволяя продолжать убивать и еще больше грешить. Что же касается насекомых, я пока не нашел у них ничего такого, что могло бы меня огорчить.

Роза устроилась на диагностическом столе. Бернстайн придвинул к нему деревянный стул, который когда-то был выкрашен в розовый цвет, потом его перекрасили в синий, а позже в белый. Стул был таким ветхим и обшарпанным, что на нем проступали все эти цвета.

Он протянул ей красивую чайную чашечку с горячей водой, где плавали косточки лимона, сок которого он туда выжал.

– Так что, как я понимаю, вас поразила моя давнишняя приятельница меланхолия! Почему так заведено, что мы никогда не воздаем должное печали? Почему мы с таким упорством храним в себе так много тайн? Расскажите мне, пожалуйста, какие у вас отношения с грустью.

– Еще когда я была маленькой девочкой, мне хотелось сделать всех людей счастливыми.

Когда Роза говорила, у нее запершило в горле. Поскольку перед этим она какое-то время молчала, возникло впечатление, будто ее слова покрылись ржавчиной. Возможность поговорить с доктором была ей приятна. Ей всегда нравились содержательные беседы. Так иногда бывает, что вы хотите поговорить с человеком, но ничего из этого не выходит. Нужных слов не находится, и беседа не клеится.

– У меня всегда был этот дар. Даже когда мы жили в большом сиротском приюте, где нам не полагалось испытывать счастье или радость, я как-то умудрялась каждый день видеть прекрасное. Ребенком я жила в странном, затяжном состоянии чудесного разлада с реальностью.

– Ностальгия с меланхолией как шерочка с машерочкой, их водой не разольешь. Можно сказать, давнишние подруги еще со школьных времен.

– В приюте только один ребенок был способен на такое. Его все знали под именем Пьеро. Он тоже мог это чувствовать. Ощущать это чудесное состояние. Он, как и я, копил чудесные моменты.

– Время не поощряло таких детей к выживанию. Все остальные в маленьких деревянных гробиках покоятся на кладбище. Как запакованные куклы, которых распакуют к последнему чудесному Рождеству.

– Мне пришло в голову, что было бы замечательно пригласить в приют большущего медведя с большущим сердцем. Таким большим, как у десятка монахинь, вместе взятых. Его сердце было таким огромным, что он никак не мог не быть немножечко похотливым. Разве не так? Он не мог не быть чуть-чуть непристойным. Но разве не лучше, если кто-то постоянно сентиментально разглагольствует о любви, чем если кто-то предпочитает о ней помалкивать? Больше никто не мог своими разговорами довести детей до такого состояния, что у них перехватывало дыхание. Большой, грязный, слегка распутный медведь становился для них воплощенной мечтой.

– Принимая нашу извращенность, мы становимся самими собой.

– Тогда я, конечно, ничего такого не смогла бы объяснить. Но я была совсем не простой девочкой. Мне кажется, меня так сильно влекло плавание по этим странным эмоциональным морям, что я стала извращенкой. Или лишилась моральных устоев. Либо то, либо другое. Но должна вам признаться, что я пытаюсь бороться с этой… как бы это точнее выразить… непростой стороной самой себя. Вы можете определить, доктор, что со мной не так?

– Вам нужно снять нижнее белье, лечь на стол и поднять ноги, согнув их в коленях.

– Почему, скажите мне, ради бога, это так необходимо?

– Чтобы я мог проверить свое предположение.

– Что еще за предположение?

– Есть определенный вид меланхолии, представляющий собой симптом беременности.

Из кокона в аквариуме стала возникать бабочка. Сначала она походила на зонтик, который никак не мог раскрыться, но вскоре он распахнулся двумя крыльями. Доктор Бернстайн протянул ей коробочку шоколадных конфет, чтобы девушка выбрала себе ту, которая понравится. Каждая конфетка напоминала личико плачущего младенца. Но на самом деле конфетам хотели придать форму роз.

Из дома Роза вышла испуганная. Никаких симптомов беременности, обычно считающихся типичными, у нее не было. По утрам ее не тошнило. Даже месячные у нее не пропали. Хотя с ней и впрямь случались странные вещи. Она могла угадывать имена людей. Она знала возраст кошек. Наблюдая игру в кости, она всегда точно определяла выпадающее на кубике число. Ее удивляло, что играючи можно было получить немалые деньги. Она и сама понемногу выигрывала, делая ставки.

Ее внимание постоянно привлекали какие-то печальные случайности. Однажды она подняла камень и увидела под ним раздавленного жука. В другой раз Роза отворила заднюю дверь ресторана, и наружу вылетела случайно оказавшаяся внутри птица. Хотя все эти случаи можно было объяснить простыми совпадениями.

Она не сказала об этом Макмагону, опасаясь, что от этого станет только хуже.

Ее стало рвать, она все чаще склонялась над ведром. Что будет, если нежеланный ребенок родит нежеланное дитя? Роза чувствовала себя так, будто оказалась в зеркальном лабиринте аттракциона, но вместо того, чтобы в каждом следующем зеркале уменьшаться, она становилась все моложе и моложе.

Но такого с ней не произошло. Вместо этого как-то утром у нее в животе случился спазм. Она пошла в уборную. Когда она встала с унитаза, там плавал самый маленький в мире малыш. Она закрыла лицо руками. Потом дернула цепочку, и ее первенца смыло водой.

Основные барыши Макмагону всегда приносили наркотики и бордели. Он сколотил небольшое состояние на торговле героином, используя старые пути времен «сухого закона» для доставки наркотика в Соединенные Штаты. У него было около двадцати пяти домов терпимости, каждым из которых управляла мадам. Сам он старался не вмешиваться в дела содержательниц публичных домов. Иногда они просто платили ему, чтобы здания регистрировали на их имена, поскольку по закону им было запрещено чем бы то ни было владеть. И конечно, он заранее предупреждал их о готовившихся полицией облавах.

Все это было нелегально, а открыто он владел «Рокси» и несколькими другими клубами. Если бы он не был таким жадным, то вполне мог жить на широкую ногу только благодаря доходам от этих клубов, потому что, как правило, дела там шли совсем неплохо. В Монреале никогда не вводили «сухой закон», и он стал городом, где американцы любили напиться вдрызг. Сюда приезжали машины, полные людей, которым не терпелось крепко поддать в кабаках с таперами. Город портовый, Монреаль кишел моряками. Они лихо заламывали белые бескозырки и выли на луну. Моряки разносили монреальскую гонорею по всему миру.

Поскольку это был город греха, в индустрию развлечений здесь вкладывались приличные деньги, и Макмагон мог себе позволить сделать свои клубы роскошными заведениями. Он нанимал приезжих артистов, у него выступали даже звезды кафешантана. У них были большие задницы, украшенные притороченными страусовыми перьями. А их ресницы были такие длинные, что им не оставалось ничего другого, как только мечтательно моргать. Они могли дышать огнем. Они крутили обручи на бедрах.

Роза стала ходить к Макмагону на работу. Ей не хотелось дни напролет сидеть в одиночестве, поэтому она устраивалась в уголке его кабинета и читала книжку. Как-то раз, когда она кончила читать, в кабинет вошла девушка по имени Поппи. У нее были рыжие завитушки и недоставало одного переднего зуба. Она была проституткой в одном из самых дешевых публичных домов, принадлежавших Макмагону. Девушка с почти плоской грудью, под почти прозрачную рубашку она не надела лифчик, как будто, кроме двух торчащих сосков, ей нечего было предложить потенциальному клиенту. Верхнюю губу ее покрывал легкий каштановый пушок, создававший такое впечатление, будто она только что выпила шоколадного молока. Может быть, Господь никак не мог решить, какого она должна быть пола. Руки ее постоянно двигались, как будто она не знала, куда их деть, потом она стала вертеть стоявший в кабинете глобус. Когда Макмагон спросил ее, какого черта ей надо, она ответила, что ей нужен адвокат, потому что за последние шесть месяцев ее арестовывали четыре раза.