Ей казалось, что нет никакой разницы между выдуманными сценками, которые она разыгрывала, и тем, что она изображала на съемках. Насколько это отличалось на самом деле от того, как она, сидя за обеденным столом, делала вид, что ее приобнял тяжелой лапой большущий медведь?

Ей нравилось исполнять всякие роли. Когда была маленькой, она даже не подозревала, как сильно ей это нравилось. Роза не отдавала себе отчет в том, что чувство, которое она испытывала, играя какую-то сценку, было связано исключительно с этим исполнением. Ей казалось, это было вполне обычное чувство, которое дано испытать каждому. Но, оглядываясь на прошедшие годы, она понимала, что с тех пор больше никогда такого чувства не испытывала. Это было ощущение завершенности. Когда оно возникало, она ощущала себя в безопасности. Она чувствовала себя разумнее и осмысленнее. Она чувствовала себя самой собой.

В конце очередного дня она вымылась в ванной и снова накрасилась. Потом села на трамвай и поехала домой в гостиницу «Валентин».

Постановщики поражались, как быстро Роза схватывала суть их указаний. Она заставляла их громко хохотать. Их завораживали ее рассказы и персонажи, которых она изображала. Им не хотелось, чтобы она прерывала сцены соитий или каких-то скабрезных действий. Потом они весь день ломали голову, пытаясь сообразить, что станется с ее героиней. Они думали о том, что случится с ней самой. Они думали о том, будет ли она в итоге счастлива.

Они думали о милой, маленькой, развратной медсестричке, пытаясь понять, сможет ли она когда-нибудь угомониться. Им хотелось понять, будет ли она с таким же энтузиазмом относиться к каждому пациенту. Они надеялись, что это никогда ее не утомит. Они надеялись, что все в больнице понимают, как им повезло, что она у них есть. Они надеялись, что в один прекрасный день смогут встретить свою маленькую медсестричку и после этого до конца своих дней будут чувствовать себя счастливыми. И потому им не надо было мастурбировать, чтобы заснуть.

Порой ее представления были настолько хороши, что выходили далеко за рамки чисто сексуальных сценариев.

На ней была черная шляпа, похожая на треуголку Наполеона. Она напоминала темную часть лунного серпа. Роза по кругу скакала на палочке-лошадке. Позади нее декорации имитировали морозный зимний российский ландшафт. Как же холодно должно было быть в этой воображаемой России! Белый грим делал Розино лицо бледным, как снежинки. На ней были длинное черное пальто и штаны типа шаровар, а рубашки не было. Она занималась любовью с Мими, которая тоже была одета как солдат.

– Ты знаешь, что Наполеон боялся кошек? А женские киски очень любил? – спросила Мими у Розы. – Знаешь, что у него была привычка переодеваться в платье бедняка, чтобы ходить по парижским улицам и узнавать, что на самом деле думают о нем люди?

– Откуда ты столько знаешь о Наполеоне?

– У меня есть про него книга. Если хочешь, могу дать почитать.

Мими была единственным человеком из всех знакомых Розы, кто так же любил читать, как она сама. Роза хранила в голове прочитанное в таком же беспорядке, как вещи в кладовке. А Мими, наоборот, все аккуратно раскладывала по полочкам, как делают ученые. Все почерпнутые из книг сведения занимали у нее свои определенные места, как шпаргалки перед экзаменом. Если Мими требовались факты, они всегда оказывались у нее под рукой. Она была гением. Ей бы надо было работать профессором в университете. Ей бы надо было в черном костюме и при галстуке ходить из стороны в сторону по аудитории и читать лекцию по французской истории. Однако она оставалась там, где была, причем вообще без всякой одежды.

Мими надевала платье горничной. Она повернулась спиной к Розе, чтобы подруга могла застегнуть маленькие пуговки на спине.

– Как тебе кажется, о чем говорят наши вещи, когда мы их надеваем? – спросила Роза. – Эта одежда лишает всякого достоинства. Если я горничная, я делаю то, что мне велит делать хозяин дома. Если медсестра, я делаю то, что говорит мне делать врач. Значит, получается, что женщины просто какие-то придатки к высшим формам жизни, и убогий их удел состоит в том, чтобы прибирать да подчищать за другими? Приводить все в порядок после мужчин, делать для них мир лучше и приятней? Я бы предпочла играть такую роль, в которой у меня не будет начальника.

Постановщик сказал Розе, чтобы она приберегла свои философские рассуждения до окончания рабочего дня, потому что от них у актеров-мужчин может пропасть эрекция.

Роза бросила взгляд на актера. На нем были седой парик с длинными волосами и черная судейская мантия, доходившая до пят. Он как бы невзначай поглаживал себя между ног, чтобы вернуть эрекцию и продолжать сниматься.

Мимо Розы прошел человек в маске осла с прикрепленным к брючному ремню хвостом. Она взглянула на его член, пытаясь узнать человека по его мужскому органу. Но пенис был вполне заурядный.

– Ты смотрела какой-нибудь фильм из тех, где нас снимают? – спросила Роза. – В каждом из них преследуют женщину. Она всюду кому-то подчинена, ведь так, правда?

– Не принимай это близко к сердцу, их не для того снимают, ты же сама знаешь. Это кино делают, чтобы одинокие люди могли немного развлечься, – ответила ей Мими.

– Девичье желание как красивая бабочка. А желание мужчины как сачок для нее. Его желание пленит ее и убивает. Он превращает ее в предмет, который булавкой прикалывают к пробковой доске. Тирания отношений в паре меня особо не привлекает. Меня больше интересует, что делает человек, вынужденный быть самим собой.

– Тебе хочется просто голой сидеть на стуле и заниматься онанизмом?

Они обе рассмеялись.

– Скоро ты, наконец, наденешь свой костюм? – поинтересовалась Мими.

На протяжении всего их разговора Роза оставалась совершенно голой. Одежды на ней не было никакой – только нитка искусственного жемчуга на шее, черные туфли на высоком каблуке да кустик курчавых волос на лобке.

Весь прошедший год Макмагон был навязчиво одержим мыслями о Розе. Он потерял из-за нее сон. Нервы расшатались настолько, что это становилось опасно. До встречи с Розой при близости с женщиной он всегда полностью собой владел. Теперь он чувствовал свою уязвимость, как будто женщина могла его чего-то лишить. У него возникало ощущение, что, если он станет ее о чем-то просить, она всегда будет ему отказывать. Тоска и опустошенность после полового акта терзали его, бередили ему душу. Он считал, что в этом виновата Роза.

Порой даже при мастурбации у него возникало странное чувство. После того как он кончал и фантазии его развеивались, ему всегда хотелось плакать. Из-за этого не хотелось испытывать никакого оргазма. Иногда он задумывался над тем, вызывают ли сексуальные отношения подобные ощущения у Розы. Как-никак, он был у нее первым мужчиной. Ведь каким-то образом это должно было запечатлеться в ее сознании. Должен же он играть значимую роль в ее эмоциональном состоянии. Если б знать, что она чувствует то же самое, полагал Макмагон, он вновь смог бы стать полноценным мужчиной.

Макмагон все ждал, что Роза вернется к нему просить денег, но она не возвращалась. Он даже подумал, что Роза умерла. Полицейские в участке были у него на содержании. Фотограф, снимавший места преступления, собрал для него снимки всех неопознанных молодых женщин, погибших в городе при подозрительных обстоятельствах с того времени, как Роза от него сбежала.

При взгляде на каждую фотографию какую-то долю секунды он был уверен, что это Роза.

Там была женщина, которой заткнули рот галстуком, чтобы она, конечно же, не могла выразить огорчение по поводу того, что ее убивают. Другую женщину привязали к кухонному стулу. Ее голова склонилась вперед, как будто она в этой позе уснула. Еще одной девушке надели на голову наволочку. Макмагону показалось, что если бы только он смог эту наволочку сорвать, то увидел бы Розу. Но девушка была полненькой. Слишком упитанной, чтобы это могла быть Роза. Одна молодая женщина лежала на постели с дырой от пули во лбу. Казалось, ей самой хочется в нее заглянуть. Какая-то девушка лежала на земле в парке. Ее покрывали бурые осенние листья. На ней были лишь сапоги и шляпка.