Как бы то ни было, Макмагон очень сильно переживал уход Розы. Со всеми своими приятелями он заключил негласное соглашение о том, что ни один из них и пальцем не шевельнет, чтобы ей помочь. На самом деле Роза никогда не нравилась полицейскому, потому что и его к ней тоже сильно влекло.

В театре «Парижанин» по бокам близко к сцене располагались цветасто украшенные ложи для богачей. На деревянных панелях, обрамляющих сцену, были вырезаны изображения цветов, чайных чашек, единорогов и лилий. На самой сцене тучный клоун мерил шагами воображаемый сад, склонялся над цветами, срывал их и глубоко вдыхал цветочный аромат.

Складывалось впечатление, что запах цветка пьянит клоуна, и на какой-то миг он застывает в неподвижности. Потом он грациозно и плавно движется в танце по сцене на пуантах в балетных туфлях, верхнюю часть которых прикрывают гамаши. Сняв куртку, он всем демонстрирует, что совсем не толстый, а впечатление полноты производит его жесткая балетная пачка. Он танцует под музыку «Весны священной» Стравинского.

Сорвав очередной цветок, он издает громкий, немного странный звук, напоминающий жужжание, как будто внутрь цветка забралась пчела. По мере того как его нос приближается к цветку, жужжание становится громче и громче, усилившись до пронзительного визга, и внезапно стихает, как будто пчела его все-таки кусает. Он закрывает лицо руками. Когда он их опускает, зрители видят большой и красный нос, какой обычно бывает у клоунов.

После представления клоун и Роза сидели на ступеньках черного входа и смотрели на пальцы его ног. Все они были перебинтованы.

– Готов поспорить, твое выступление замечательное, – сказал клоун Розе. – Тебе позволено быть нежной и любящей. Тебе можно ходить рядом со зрителями и говорить вещам и людям, как ты их любишь. Ты представить себе не можешь, как тебе повезло, что ты женщина.

Роза усмехнулась:

– Не стану спорить, в этом есть некоторые странные преимущества.

– Твой партнер красивый? – спросил клоун. – Я видел одного чертовски обаятельного клоуна в цирке «Загул». Сходи туда, посмотри на него, даже если он не твой парень.

В это время Пьеро зашел в центральную библиотеку. Стены из оранжевого кирпича там украшали горгульи в виде белок. Он помнил, что Роза всегда читала все, что попадалось под руку. Он описал Розу библиотекарше и спросил, не заходила ли к ним девушка, подходящая под такое определение.

Сбоку от здания библиотеки протянулась крытая галерея, которая вела к замечательной оранжерее. Пьеро пошел по ней к застекленному строению с выложенным белой плиткой полом и расставленными повсюду горшками с цветами. Он решил побеседовать с розами, которых там оказалось великое множество. Его всегда поражала их соблазнительность, как у белоснежного шелкового платочка, заложенного между грудей за корсаж женщины в опере. Где мне найти мою прекрасную Розу? Вы не видели ее?

Розам отчаянно хотелось, чтобы нарисовали их портреты. Они сетовали друг другу, что родились не в Нидерландах, где жили все еще не ушедшие в мир иной великие художники. Быть розой в Канаде – пустые хлопоты. На их лепестках после поливки оставались капельки воды, которые казались слезами.

В районе Ист-Эцц находился окруженный фабриками и разными мастерскими театр, называвшийся «Бархат». Днем на него никто не обращал внимания. Во время перерывов в сменах рядом с ним перекуривали фабричные работницы в небольших головных платках. Но после захода солнца, когда мастеровые расходились по домам, а грузовики разъезжались по гаражам, загорались яркие театральные огни, и освещенный «Бархат» становился единственным местом, которое, как казалось, заслуживает внимания во всем квартале.

Роза вошла в театр. На полу там были расстелены ковры темно-бордового цвета, а кресла для зрителей обтягивал ярко-красный бархат. Багровый занавес выглядел так, будто впитал кровь сотни жертв убийств. Когда занавес поднялся, сцена была освещена так, что казалась маленькой утробой, в которую засунули артиста. У этого клоуна, на которого уставились зрители, был большущий сундук, такой длинный, что, казалось, он мог принадлежать семейству иммигрантов, переплывших океан, чтобы попасть в Новый Свет.

Сундук заполняли самые разные, странные и необычные предметы, которыми можно было жонглировать. Там лежали бутылки, которые клоун вынимал и быстро вращал перед собой. Еще в сундуке были цветастые мячи, кегли и набор ножей для разделки мяса. Розе захотелось спросить клоуна, пользуется ли он этими ножами на кухне, когда нарезает себе салями.

Но жонглирование всеми этими предметами было для него плевым делом, служившим ему лишь для разогрева. Он взял несколько факелов, окунул намотанную на палках ткань в керосин и поджег. Потом намочил водой и надел белую шапочку, как у католического священника. Он сделал это, чтобы в случае чего пламя не обожгло ему голову.

Клоун одновременно жонглировал столькими факелами, что Розе казалось, будто она несется в космическом пространстве, минуя разные созвездия. Сидя в зале, нельзя было не задуматься о звездах, мерцающих в невообразимых высях, и не загадать желание о таком ярком свете, льющемся с небес, чтобы поздними вечерами можно было выгуливать собак, не натыкаясь на стволы деревьев.

Сущность, суть этого номера, над которым он работал несколько лет, перед тем как достичь совершенства, состояла в том, чтобы в центре постоянно горел один гигантский шар, а вокруг него вращались цветные огненные сферы, что, в принципе, воплощало строение вселенной.

Чтобы прийти в себя после страшного напряжения, которое он испытывал во время представления, клоун обходил здание театра, где на заднем дворе его три или четыре раза рвало. Там и нашла его Роза. Он провел ее обратно к себе в гримерную. Клоун все еще был настолько вымотан своим представлением, что долго рыдал перед тем, как смог спокойно говорить.

– Представление было великолепно. Теперь я вижу, насколько оно вас опустошило, – сказала Роза по-французски и повторила то же самое по-английски.

– Это то, что каждую ночь должен делать Господь в масштабе мироздания. Раз он его придумал, ему теперь о нем и заботиться. В противном случае все звезды погаснут одна за другой. Иногда мы жалуемся, что ему не до того, что нам хотелось бы, – но взгляните на небо! Его вид всегда впечатляет, говорят люди. И каждый раз впечатляет все больше. Людям всегда хочется больше, – по-французски добавил он последнюю фразу.

– Да, – согласилась Роза.

Ей тоже хотелось быть полноправным участником этой феерии.

– Вы не знаете клоуна по имени Пьеро? У него такая легкая походка, что порой кажется, он не ходит, а плывет над землей.

– Есть один человек, подходящий под ваше описание, в театре «Манифик». Попробуйте поискать его там.

В этот миг Пьеро взглянул в ночное небо. Полярная звезда блистала так ярко, словно подавала ему какой-то знак. Он хотел найти Розу. Он никогда особенно не верил звездам. Скорее просто считал себя везучим парнем. Он полагал, что не вправе докучать вселенной просьбами о благодеяниях. И если бы ему надо было что-то попросить у вселенной или получить ее совет, то, перед тем как это сделать, он оказался бы в очень сложном положении. Даже призвав на помощь всю силу воображения, он никак не мог назвать свое положение удручающим, и тем не менее Пьеро взглянул в бескрайнее ночное небо и попросил о помощи в поисках Розы.

В театре «Океан» выступал клоун в парике с загнутыми вверх косичками, в которые были вплетены ленточки. Выглядел он так, будто прыгнул в воду солдатиком и идет ко дну. На нем был водолазный костюм для глубоководного погружения. Двигаясь по сцене в ластах, он выглядел чрезвычайно неуклюже и нелепо.

По смонтированным на сцене лесам он вскарабкался под потолок. Встав там на маленький выступ, он прикрепил два каната к крюкам, приделанным с задней стороны водолазного костюма, и нырнул! Он летел прямо вниз, но перед самым его падением на сцену сложная система блоков и роликов, соединенных с канатами, натянулась так, что клоун смог приземлиться не без доли изящества. Потом он вновь взмыл вверх и словно по волшебству поплыл в воздухе, очаровывая зрителей грацией неспешных движений, свойственной людям, оказавшимся под водой. Он огляделся по сторонам, потом поплыл брассом. Это было настолько же прекрасно, насколько гротескно.