В разных концах города Макмагон и Роза схватились за сердце. Каждый желал смерти другому. Кто же на самом деле в кого выстрелил? Никто из них, казалось, этого не знал. Такой поступок приканчивает и жертву, и заказчика. Они оба закрыли глаза.

Роза открыла глаза. Она почувствовала, что ее тошнит. Она могла поклясться, что в тот миг ее сразила пуля. Она посмотрела вниз, чтобы увидеть, где на ее теле пуля оставила рану.

Она ничего не ощущала. Ей хотелось почувствовать боль от раны в том месте, куда вошла пуля. Ей хотелось убедиться в серьезности и достоверности того, что она только что сделала. Ей хотелось, чтобы пуля ее тоже убила. Но она знала, что так не бывает. Она очень долго была не способна осознать, как случилось, что она смогла причинить такое зло.

Макмагон открыл глаза в последний раз. Он лежал на полу, и последней его мыслью было: «Слава Богу. Слава Богу за то, что я что-то значил для этой милой девочки». Он бросил взгляд на небеса в окне в беспричинной надежде туда попасть. Больше он уже никогда ничего не видел.

Пудель тявкнул на крысу, опрокинувшую с полки вазу. Грызун торопливо скрылся в трещине стены, из которой вылез.

Роза закрыла за собой дверь. Как случилось, что она бросала всех мужчин в своей жизни? Она сознавала всю значимость ответственности за свои поступки. Она была независима, ее действия имели огромные последствия. Ее дела имели большое значение. Она должна была продолжать идти по уготованному ей в жизни пути.

Рисунок красных цветов на ковре расходился от нее во все стороны, как большая лужа крови.

Через несколько месяцев Роза послала Пьеро в гостиницу «Не забудь меня» розовый чемодан, полный денег. Она прекрасно понимала, что он их заработал. Теперь ко всему в жизни Роза относилась исключительно по-деловому. Она помнила, что в истории с представлениями его помощь оказалась бесценной, и значит, ему причиталась его доля прибыли.

Пьеро положил чемодан на кровать. Рисунок покрывала образовывали оранжевые и коричневатые осенние листья с маленькими красными ягодками. Он напомнил Пьеро детскую сказку «Ребята в лесу», где двоих малышей оставили в чаще леса. Он открыл чемодан и уставился на деньги. У него никогда и близко такой суммы не было. У него вообще никогда никаких денег не было, потому что ими ведала Роза, до нее – Поппи, а еще раньше – Ирвинг. Так ему было проще. Он присел на край матраса рядом с деньгами и представил, что его вместе с ними оставили в лесной чащобе. Такова, видно, судьба всех сирот в сказках. Ему хотелось откинуться на одеяло и вообразить стрекот кузнечиков и чириканье птиц.

Но деньги сказали: «Трать меня, трать меня, трать меня». Вот чего хотели деньги. Они хотели, чтобы их потратили. Причем им хотелось, чтобы их потратили на всякие дорогие удовольствия. Самый большой восторг они испытывали, когда их проигрывали. Им хотелось сменить хозяина. Им хотелось оказаться на бегах, им хотелось, чтоб их швырнули на центр стола в казино. Деньги склонны к мазохизму.

У Пьеро мелькнула мысль, не хотела ли Роза его убить, прислав ему такую кучу денег. Но это должно было подразумевать, что он все еще был ей небезразличен. Под всеми этими деньгами лежала их свадебная фотография.

В своем маленьком гостиничном номере Пьеро жил отшельником. Стены в комнатенке были выцветшего белого цвета. Он повесил на гвоздик свою с Розой свадебную фотографию так, чтобы смотреть на нее, лежа в постели. Теперь он не собирался и даже не пытался бороться со своим пагубным пристрастием. Проснувшись утром, он делал себе укол. Изредка он выходил на улицу, когда очень хотелось хоть какого-нибудь общения. Женщины близко к нему не подходили. Иногда он протягивал руки к какой-нибудь девице, проходившей мимо. Та тут же шарахалась от него и спешила прочь. Дело было вовсе не в том, что он и в самом деле хотел коснуться женщин. Просто ему нужно было вспомнить чувство, которое возникает, когда протягиваешь к кому-то руки. Ему очень не хватало нежности.

Он жил в гостинице уже почти год. Когда деньги подошли к концу, он совсем не удивился. На самом деле он удивился тому, что их хватало так долго и что он еще жив.

Он сел пообедать, поставив перед собой тарелку с яйцами. Пьеро не вполне понимал, как случилось, что он сидит за столом, а перед ним стоит тарелка с яйцами. Он вообще не понимал, зачем нужно что-то есть. У него вообще не было желания что бы то ни было кушать.

Он худел. Он всегда был худым, но таким тощим еще не был никогда. Его сшитый на заказ костюм всегда сидел так, что он выглядел щеголем, независимо от того, сколько у него было денег, но теперь и пиджак, и брюки казались слишком широкими. Костюм утратил магический шарм. А может, Пьеро сам себя пытался в этом убедить, оправдывая продажу костюма старьевщице на восьмой авеню.

Старьевщица, седовласая старуха в очках, подвешенных на нитке фальшивого жемчуга, дала ему достаточно денег, чтобы как-то пережить еще пару дней. Еще она дала ему одежду на замену. Черный костюм. Он был маленького размера на высокий рост, и продать его ей никак не удавалось. Но Пьеро он подошел. Хотя, взглянув на себя в свое овальное зеркало, он не смог не заметить, что выглядит так, будто заранее готовится к собственным похоронам.

Он проснулся утром спустя три дня. Неужели черный костюм был всем, что у него осталось? Что еще принадлежало только ему и никому другому? Что еще он имел право продать?

Пьеро брел через улицу к библиотеке. В телефонной будке спала девушка, как Белоснежка, дожидавшаяся своего поцелуя. Он распахнул дверь соседней будки и сел на деревянную скамейку. Сняв трубку, он попросил оператора соединить его с какой-нибудь студией звукозаписи. Телефон быстро поглощал монетки, как пес, который не жуя глотает кусочки собачьего лакомства. Пьеро слышал, как пятицентовики перевариваются в телефонной утробе. Человек на другом конце провода знал о «Феерии снежной сосульки». Он вспомнил мелодию, звучавшую в конце представления. Он сказал, что реально заинтересован в том, чтобы ее записать.

– Это действительно был лучший номер всего представления. То есть я хочу сказать, что именно эта его часть должна остаться навсегда. Как случилось, что никогда раньше вы не записывали эту мелодию?

– Я опасался записывать мою музыку. Мне казалось, что, услышав мои мелодии, кто-нибудь сможет их украсть и выдать за свои. Я полагал, другие могли бы освоить мою манеру игры и научиться выступать как я. Тогда я перестал бы быть единственным в своем роде. Но все эти глупости я, должно быть, выдумал от страха. Я не имею права хранить хорошую мелодию для себя самого. Мне нужно дать ей свободу в этом мире. Ей хочется жить собственной жизнью в сердцах человеческих.

Пьеро сделал паузу.

– Кроме того, мне надо ширнуться.

– Я заплачу вам авансом, и вам не придется ждать ни роялти, ни какой-то другой формы оплаты.

Человек на другом конце провода добавил, что очень хотел бы выпустить его пластинку, и попросил Пьеро принести свою фотографию.

Единственный снимок, который был у Пьеро, – совместный портрет с Розой, висевший на гвоздике, вбитом в стену. Снимая его с гвоздя, он ощутил глубокую печаль. Но вместе с тем в то утро впервые за несколько месяцев Пьеро гордился собой, потому что ему напомнили о двух вещах. Во-первых, о том, что когда-то он был женат на очень красивой женщине, и во-вторых, что он сочинил мелодию, которая, как ему казалось, нравится всем людям в мире.

Студия звукозаписи располагалась в узком здании. Оно было зажато между церковью и универмагом, как худышка на автобусной остановке в час пик. Мужчина, говоривший с Пьеро по телефону, встретил его в вестибюле, и они поднялись на лифте на пятый этаж. В студии над пианино висел большой микрофон, прикрепленный к длинному шесту. Полы были деревянные. Пьеро взглянул на звукооператоров, работавших по другую сторону стеклянной перегородки. Перед ними располагался пульт с таким количеством кнопок, рычажков и ручек, что сверху они могли показаться небольшим городом.