Они верили самым разным предзнаменованиям – любой, кто часто имеет дело со смертью, всегда этому верит. Со временем такие люди начинают путать суеверие со здравым смыслом. Оба гангстера считали, что сходу можно определить человека, за голову которого назначена цена. У таких людей, они полагали, над головой образуется мистический ореол, как у святых на средневековых изображениях.

Когда началось последнее действие, Джимми откинулся в кресле, и прямо у него на глазах на сцену начала спускаться на тросах луна. Это было уже чересчур. Он повернулся к Каспару, сидевшему с разинутым ртом: казалось, того ошеломила величина и реальная осязаемость этой луны. Макмагон, должно быть, выжил из ума. В Монреале в это время уже, наверное, стало слишком холодно, подумал Джимми. Это с ним такое случилось от мороза. Все, кто там побывал, говорили, что не в состоянии передать словами, какая в Монреале холодрыга и с каким трудом им приходилось тащиться по снегу. Они даже ноги поднимали, чтобы показать ему, как от такой ходьбы истрепалась их обувь. Вернувшись из Монреаля, они вроде как трогались умом. Но это легкое помешательство длилось недолго, как грипп, который проходил дня через три-четыре. Однако можно было только предположить, что случится с человеком, прожившим там всю долгую зиму.

И тут кто-то вышел на цыпочках на сцену. По зрительному залу прокатилась шелестящая волна приглушенных стонов, охов и ахов. Они прозвучали так, будто люди занимались любовью. Когда молодая женщина появилась на сцене, взгляды всех вытянувших шею зрителей приковались к ней. При виде ее Джимми испытал чувство, похожее на отчаяние. Вот она. Это была она. Та самая.

Она отличалась от остальных девушек. Она замечательно двигалась. После прыжков она опускалась на носочки мягко, как снежинка, упавшая в рукавичку. Лицо ее казалось таким выразительным. Джимми хотелось смотреть на него целую вечность.

Не было никаких сомнений, что именно эту девушку ему предстояло убить. Бесспорно, она относилась к тому типу женщин, которые могут довести мужчину до такого умопомешательства, когда единственным выходом для него станет пуля, пущенная девушке в голову. Он еще даже не встречался с ней, а она уже свела его с ума.

Джимми проснулся утром как с перепоя: настроение было поганое, делать ничего не хотелось, он боялся, что окочурится. Но не похмелье довело его до такого состояния, а вчерашнее представление. Ему весь день не удавалось взять себя в руки. Вечером он тупо рассматривал свой гардероб, пытаясь решить, что лучше надеть. Он выбрал черный костюм, который носил только в особых случаях. Хоть ему сотни раз говорили, что он красавчик, он какое-то время стоял у зеркала в ванной и разглядывал свою физиономию.

Джимми поспешно вышел из здания. Ему не хотелось говорить Каспару, что он снова собрался на представление. Он всегда свысока смотрел на парней, западавших на танцовщиц кордебалета. Женщины занимались такого рода ремеслом лишь для того, чтобы затащить мужика под венец. Но она в любом случае не была такой танцовщицей. Он вообще не знал, кем она была.

На этот раз в театре собралось больше народа, чем на первом представлении. Он купил себе все места в ложе с правой стороны от сцены и сидел там в гордом одиночестве. Одиночество его угнетало. Он чувствовал себя совершенно потерянным. Но вскоре она вышла на сцену. Она напомнила Джимми о чем-то, что было давным-давно глубоко похоронено в его детстве.

Джимми приходил смотреть на нее каждый вечер. На каждом представлении оставалось все меньше и меньше свободных мест.

Пьеро и Роза остановились в гостинице «Медовый месяц» на сорок четвертой улице, всего в нескольких кварталах от театра. На стене их номера в рамке висел сделанный тушью рисунок синей птицы. Окна были стрельчатые, как в церкви. Плитка – голубоватого цвета, такого же, наверное, как у любимой накидки непорочной Девы Марии. Роза взглянула на разноцветные лампочки на вывеске театра на другой стороне улицы и почувствовала себя так, будто все в этой жизни возможно. Она прониклась ощущением необъятной грандиозности мира. Внезапно она осознала, как мир прекрасен и как ей повезло в нем родиться, особенно если учесть, что родители ее к этому отнюдь не стремились.

Пьеро лежал на постели, раскинув руки в стороны. Роза встала над ним, так поставив ноги, что его бедра оказались между ними. И стала медленно опускаться. Казалось, она опускалась целую вечность. Это было так чудесно. Он положил руки ей на колени. Потом приподнял голову и поцеловал ее между ног. Роза умела давать прелестные, небольшие, индивидуальные спектакли.

Представление клоунов имело потрясающий успех. За очередным обедом все они сгрудились вокруг стола и слушали Пьеро, который вслух прочитал им, что о них пишут в газетах:

– Клоуны, по всей видимости, намекают на то, что на самом деле все мы представляем собой лишь отражения наших страстей и что, если мы искореним свои пороки, от нас вообще ничего не останется.

Все рассмеялись, подняли большие пивные кружки и стали друг с другом чокаться. Всем было действительно хорошо. Они пили, пока лбы их не вспотели и не покраснели, как будто они только что позанимались сексом. Слова в их предложениях налезали одно на другое, как набитые в бочку селедки, потому что на самом деле не было ничего такого важного, что клоунам надо было сказать.

За час до начала представления народ, собравшийся у здания театра, становился в очередь, чтобы зайти внутрь. Эти люди мешали пешеходам двигаться по тротуару. А когда представление завершалось, все зрители высыпали из театра, напоминая бурлящие пузырьки в бутылке игристого вина, и расходились по друзьям, чтобы рассказать об увиденном. Какое отношение, скажите на милость, имела к ним печальная и нелепая история Розы и Пьеро? Как случилось, что она превратилась в развлекательное мероприятие? Пьеро знал, что удивляться здесь особенно нечему. Когда они с Розой еще детьми выступали перед богатыми людьми, они всегда очаровывали зрителей. Однако теперь, когда они выступали перед такой большой аудиторией, это стало поистине впечатляющим зрелищем. Все дело здесь было в светлом и счастливом чувстве, которое он испытывал, когда был вместе с Розой. Им каким-то образом удавалось передать это ощущение невинности и легкости в условиях притеснений и напастей, и такая комбинация оказалась притягательным снадобьем. Зрители бронировали все больше билетов, и театр продлил представление еще на месяц. Джимми это серьезно озаботило.

Пьеро в отличном настроении шагал по улице. Он размышлял, почему ему так нравится Нью-Йорк. Здания здесь были такими высокими и узкими, что казались лестницами на небеса. Он приехал сюда впервые и потому подмечал детали, на которые те, кто здесь вырос, не обращали внимания. Пьеро чувствовал себя так, будто пришел на первое свидание с этим городом. Ему было интересно каждое здание. В Монреале все дома напоминали ему о чем-то неприятном, что там происходило. В Монреале у него было такое чувство, что он проводит время с женой, которая постоянно чем-то его попрекает, капает на мозги, не перестает зудеть об ошибках, сделанных много лет назад. И уже за завтраком начинает доставать вопросом, почему он такой мерзкий отморозок.

Ему казалось, что он смог убежать от своего прошлого. Того прошлого, которое осталось в Монреале. Оно пыталось его настичь во всех клубах, где ему доводилось околачиваться. Оно стучалось в двери его друзей, стремясь узнать у них, куда он подевался или не обмолвился ли о том, куда собирается смыться. Но найти его оно так и не смогло.

Один влиятельный продюсер предложил Розе гастрольный тур. После окончания выступлений в Нью-Йорке им надо было бы собираться в дорогу. Пьеро даже удивился, что так хорошо себя почувствовал при мысли о том, что ноги его больше не будет в Монреале.