Но вскоре она снова увидела кошку: с ней разговаривала Роза. Девочка сидела перед ней на корточках и говорила с кошкой так, будто они обсуждали что-то очень важное. Правда, Роза была еще слишком маленькой, даже не могла выговорить нужные слова. Она просто что-то бормотала, издавая нечленораздельные звуки – нечто среднее между лепетом и бурчанием. Как бульканье воды, переливающейся через край маленькой кастрюльки. Кошка внимательно выслушала Розу, потом быстро выскользнула за дверь, как будто торопилась доставить сообщение повстанцам.

Когда Пьеро и Розе было по четыре года, мать-настоятельница заметила, что они оба делают вид, что черная кошка – их ребенок. Они целовали ее в мордочку и ласково гладили.

– Ты поганая котяра. Глупая, мерзкая тварь. Грязная оборванка. Ты отправишься прямо в ад, – говорила Роза.

– Да. Ты поганая и занудная. И молока ты не дождешься. Совсем не получишь молока. Ни капельки молока. Нет для тебя молока, – вторил ей Пьеро.

– А если заревешь, получишь кулаком по носу.

– Ой-ей-ей! Даже слышать ничего об этом не хочу.

– Какая же ты вонючка! Тебе надо лапы свои отмыть. Искупать тебя пора. Уродина вонючая.

– Гадкая грешница, гадкая, гадкая, гадкая. И лапы у тебя все грязные.

– Какая же ты бесстыжая! Посмотри на меня. Тварь ты бесстыжая.

Их никогда не учили словам любви. Хотя оба они знали только грубые выражения и слова принуждения, детям как-то удавалось придавать им оттенок душевной теплоты. Мать-настоятельница тут же сделала себе пометку о том, что этих двух детей надо держать порознь. Мальчики и девочки были разделены в спальнях и классах, но играли в общих помещениях, ели в одной большой столовой и сообща работали во дворе. В приюте требовалось пресекать любые проявления любви. Если существовало нечто, калечащее людям жизнь, то это была любовь. Именно это чувство, самое ненадежное из всех, загоняло людей в плачевные обстоятельства. Порой любовь возникала за несколько лет до того, как сами дети могли осознавать свою привязанность, и к тому времени, когда эти чувства становились очевидны, искоренить их уже было невозможно. Поэтому всем монахиням было строго-настрого наказано держать Розу и Пьеро подальше друг от друга.

«Только не у этих двух неслухов», – думала мать-настоятельница. Не у этих двух несчастных подкидышей, которым уже удалось избежать смерти. А им все неймется.

Таланты Пьеро проявились достаточно поздно. В самом раннем детстве он вообще ничего не делал. Даже сидеть ему не хотелось – он просто лежал на спине и глазел в потолок. А когда в конце концов мальчик научился сидеть, говорить он не спешил и молчал месяцы напролет. Ему, должно быть, больше нравилось, чтобы другие дети болтали обо всем, что придет на ум. Сам он предпочитал слушать остальных и не встревать. Время от времени он внезапно разражался хохотом, но понять, что именно его рассмешило, бывало непросто.

Мать-настоятельница уверенно полагала, что еще до того, как мальчику исполнится шесть лет, ей придется сложить его вещи в чемодан, объяснить ему, как дойти до психбольницы, и выдворить его из приюта.

Сестры милосердные поначалу решили было держать его в стороне от других мальчиков, но он совсем неплохо с ними играл. Ребята не пытались от него отделаться, как обычно поступали с детьми, которые отставали в развитии. Такое их отношение давало основания полагать, что он соответствовал их уровню. Дети сами лучше всего разбираются в таких вещах. И действительно, когда однажды в трехлетнем возрасте Пьеро раскрыл рот, оказалось, что он достаточно сообразителен.

Хотя, по правде говоря, от сумасшедшего дома, где он мог бы провести большую часть жизни, его скорее избавили некоторые поразительные способности, которые он всячески развивал. Он умел стоять на руках и ходить колесом. Он делал обратное сальто, как будто для любого ребенка это было обычное упражнение. Кроме того, он обладал врожденным актерским даром. Когда, например, Пьеро изображал, что сидит на стуле, хотя на самом деле под ним ничего не было, такая непритязательная в своей абсурдности сценка приводила детей в полный восторг. Иногда он разыгрывал другое представление – как будто в него ударила молния, и он замертво падал на землю. Зимой его иногда можно было встретить во дворе: он делал вид, что срывает цветы и вдыхает их аромат.

Когда он ничего подобного не изображал, вид у Пьеро был серьезным и ангельским, чему в немалой степени способствовала его белокурость. Он был очень стройным. По мере роста он становился только выше, но не шире. Трудно было представить, что он когда-нибудь достигнет половой зрелости. К одиннадцати годам Пьеро нередко посещали глубокие, диковинные мысли. Куда бы он ни шел, ему казалось, что они колышутся за ним на ветру хвостом воздушного змея. Как правило, люди сначала в уме формулируют мысль или желание, а потом уже их высказывают. Но у Пьеро мысли были вроде как на кончике языка, поэтому возникало впечатление, что он сначала говорит и только потом осознает произнесенное вслух. Казалось, пластичная форма речи мальчику нравится так же, как ее сущностное, смысловое значение. Именно поэтому он стал известен тем, что нередко высказывал мысли, которые были гораздо мудрее, чем сам он мог предположить.

Все, кто с ним общался, воспринимали Пьеро как своего рода парадокс. С одной стороны, он был совершенно бесподобен, а с другой, о нем трудно было сказать что-нибудь кроме того, что он – недоумок. Но именно потому, что он был таким забавным, Пьеро всегда присутствовал на всех приемах архиепископа.

Обычно архиепископ не задавал ранимым сиротам такого рода вопросы, но однажды – исключительно из любопытства по поводу того, каким будет ответ мальчика, – он спросил Пьеро, как тот представляет себе своих родителей.

– Ох, – ответил Пьеро, – я представляю себе печальную девочку-подростка, которую совратил бандит. Подобные вещи иногда случаются, и во всем мире нет такой силы, которая могла бы это остановить. Давайте будем честными – я родился в самой отвратительной сточной канаве.

Архиепископ, как и все присутствующие, понимал: если Пьеро прилично приодеть, он станет парнем хоть куда. Его даже можно будет принять за сына премьер-министра. Можно было даже вообразить, как он выступает с небольшой речью по радио по случаю кончины отца и говорит о том, как опечален потерей столь выдающегося родителя.

Но самым поразительным даром Пьеро была его способность подбирать на пианино некоторые мелодии всего после нескольких уроков. Он был невероятно талантлив. Ему незачем было учиться нотной премудрости, он играл со слуха, сочиняя собственные мелодии, а потом импровизируя на их темы. Чтение партитур слишком напоминало Пьеро работу в классе. А уроки математики, естествознания, географии и правописания он воспринимал как пытку. Очень скоро мальчик стал играть много лучше, чем сама мать-настоятельница. Пальцы Пьеро двигались невероятно проворно. Звуки его игры походили на торопливо разбегавшихся по полу мышей.

Родись он где-нибудь в ином месте, Пьеро наверняка стал бы молодым музыкальным дарованием. Но он воспитывался в детском приюте и потому играл на пианино во время обеда в столовой. Обычно он исполнял мелодии религиозного характера, которые приказывала ему сыграть мать-настоятельница. Но время от времени он не мог воспротивиться непреодолимому желанию сочинять собственную музыку. Тогда псалмы и церковные гимны превращались в джазовые мелодии. При этом все начинали смеяться и хлопать в ладоши. Слушатели так энергично трясли головами, что делались похожими на свинок-копилок, из которых хотели вытрясти немного мелочи.

Если он так отклонялся от заданного курса, подходила мать-настоятельница, закрывала крышку пианино и иногда била его линейкой по ладоням. Тем не менее потом она всегда снова просила его поиграть. Она ничего не могла с собой сделать. Когда дети знали, что Пьеро в одном с ними помещении, не было такой силы, которая могла бы заставить их слушать учителя или играть с другими детьми.