Макмагон взял ее в детской. Груда кубиков развалилась. Там был огромный кукольный дом. Все маленькие куклы, казалось, уставились из окон на Розу. Они собрались в комнатах, глядя на Розу так же, как сироты собирались и смотрели на падавший снег, на странные чудеса внешнего мира, который им не принадлежал. На подоконнике выстроились в ряд оловянные солдатики. Они были не на ее стороне. Хоть ростом они достигали лишь трех дюймов, это были мужчины. В углу стояла палочка с лошадиной головой. Голова была сделана вручную из оранжевой пряжи, а на месте глаз кто-то пришил лиловые пуговицы.

По сравнению с Макмагоном Роза была очень худенькой. Это сравнение относилось не просто к размерам. Оно было связано с возрастом. Чем старше вы становитесь, тем полнее. А она пока прожила всего девятнадцать лет.

Ей нравилось, что он такой громадный. У нее возникло чувство, будто он был горой, на которую она совершала восхождение. Он поднял ее на руки и пронес через комнату, точно она весила всего десять фунтов. Сестры милосердные никогда не носили ее на руках, даже смеха ради. Просто потому, что не смогли бы противиться своему порыву. Потому, что захотели бы прижать ее голову к своей. Они вообще никогда не брали ее на руки.

Когда он в нее вошел, Роза даже представить себе не могла, какое испытает потрясающее чувство. Ощущение было такое, что ее бросили в озеро. Ей хотелось этого до безумия. И когда он это сделал, у нее вырвался негромкий радостный вскрик. При этом она ненавидела себя за то, что отдалась кому-то другому, а не Пьеро. Но даже эта ненависть к себе дополняла то чувство, от которого ей было так хорошо. Ненависть к себе, которую она испытала перед кульминацией соития, была пределом наслаждения.

«Если настолько приятно совокупляться с тем, кого ты ненавидишь, что же можно почувствовать, когда это происходит с любимым человеком?» – спрашивала она себя. Она всегда подозревала, что относится к типу девушек, которые обожают постельные забавы. Но Роза не могла представить, что ей это будет доставлять такое удовольствие.

Макмагон был тем мальчиком из книжки, который затыкал пальцем отверстие в дамбе. Но вдруг он понял, что больше не может нести это бремя ответственности. Ему захотелось вынуть палец из отверстия и занять жизнь другими делами. Он был узником этого отверстия. В конце концов он убрал палец, и из отверстия хлынула вода. Она все вокруг него разрушила, погубила цивилизацию, и всех смыл жуткий потоп.

И его самого ужасный водоворот поглотил в тот момент, когда он испытывал эйфорию, которую утопающие, как считается, чувствуют перед тем, как их покидает жизнь, – так же, как ребенок отпускает ниточку, к которой привязан воздушный шарик.

Роза быстро шла по коридору, ее продолжала бить мелкая дрожь. Ей очень нравилось влажное ощущение, вызванное Макмагоном у нее в промежности.

А когда на следующее утро Макмагон встал с постели, у него возникло такое чувство, что он восстал из праха.

На следующий день в детскую вошла горничная и увидела там яблоко. Как чудно обнаружить яблоко, которое никому не принадлежало, у которого не было никакого прошлого. Она подняла его и откусила кусок. Это было самое чудесное яблоко из всех, какие ей доводилось пробовать.

Пьеро приснился сон: он сидит в комнате, где с потолка свешивается тысяча лампочек. Электрический свет такой сильный, что кажется исходящим от Господа сиянием. Ирвинг решил, что это знак свыше. Он инвестировал немалые деньги в «Дженерал электрик». Ирвинг начал вкладывать деньги под влиянием снов Пьеро. Эти капиталовложения приносили прекрасный доход. Он редко прислушивался к словам советников, вместо этого больше полагаясь на Пьеро. Он пообещал ему оставить кое-какие деньги, поскольку тот их честно заработал.

Пьеро воскликнул:

– Не надо говорить о таких вещах!

Но Ирвинг был слаб, годы наложили на его здоровье тяжелый отпечаток. Как-то вечером Пьеро, как обычно, помог старику забраться в ванну. Ирвинг уселся там, зажав в руке стопку бренди, пока Пьеро шампунем мыл ему голову. Смывая шампунь, он вылил мыльную воду на голову Ирвинга, который обратил внимание на то, что у бренди возник мыльный привкус.

Позже Пьеро присел рядом с ним на широкой кровати под несуразно большим балдахином и стал его с ложки кормить супом. Под рукой он постоянно держал салфетку, которой вытирал стекавшие по подбородку Ирвинга капли.

Ирвинг перестал выходить из дома, потому что не хотел, чтоб его видели таким старым и немощным. Он позволял это только Пьеро, который не брался судить людей. Теперь их прогулки ограничивались стенами особняка.

На дворе стояла зима, и Ирвинг переживал из-за того, что не доживет до лета и не увидит свои розы. Пьеро нанял художника-пейзажиста, чтобы тот разрисовал розами стены в спальне. Увидев замечательную стенную роспись, старик заплакал, решив, что уже умер и, к своему удивлению, очутился на небесах.

Как-то утром пьеро повесил свой модный костюм на плечики и убрал в шкаф. На нем были зеленая майка и пижамные штаны Ирвинга, подвязанные на поясе шнурком. Он прошел в спальню, держа в руках поднос, на котором лежали сыр с хлебом и несколько персиков, оставленных бакалейщиком перед входом в дом. При виде старика, застывшего в недвижимости и уставившегося в потолок, Пьеро выронил поднос и вскрикнул.

Над его головой висела люстра, сделанная из восьми тысяч стеклянных подвесок, казавшихся превратившимися в льдинки на полпути к земле каплями проливного дождя.

Пьеро вызвал служителей похоронного бюро. Он сидел рядом с телом Ирвинга, держа его за руку и время от времени шепотом повторяя: «Будет, будет». Приехали люди из бюро ритуальных услуг, положили старика на носилки и вынесли его, переступая через разбросанные в коридоре свитеры и тарелки. Когда большая входная дверь с глухим стуком захлопнулась, в доме стало тихо и пусто. Пьеро толком не знал, что ему делать, но не успел он сообразить, как объявился сын Ирвинга.

Пьеро в спешке оделся, испуганный грозным видом мужчины среднего возраста. Он пытался пригладить торчавшие в разные стороны растрепанные, немытые лохмы. Он рылся в бумагах на ночном столике. Он искал что-то чрезвычайно важное для его будущего. Он нашел это под кофейной чашкой, стоявшей на шляпе, покоившейся на стопке пластинок, кое-как угнездившихся на пустой коробке из-под торта, лежавшей на книге Жюля Верна «Двадцать тысяч лье под водой». Пьеро читал эту книгу Ирвингу три раза. Он показал сыну Ирвинга лист бумаги, служивший дополнением к завещанию его отца.

Тот тут же скомкал его и бросил в печку. Так Пьеро в свои девятнадцать лет остался без единого гроша в кармане.

Но еще хуже было то, что, хотя за последние четыре года Пьеро был самым близким Ирвингу человеком, на кладбище он стоял позади всех собравшихся на похороны. Полные женщины средних лет, одетые ради церемонии во все черное, напоминали футляры для виолончелей, составленные за кулисами на время концерта. Фетровые шляпы мужчин походили на стадо улиток. Жизнь детей Ирвинга должна была несказанно улучшиться со смертью их отца благодаря наследству, которое им предстояло получить. Пьеро был единственным, кто остался при пиковом интересе.

А еще Пьеро был единственным, кому действительно не хватало старика.

Ему хотелось заползти в могилу Ирвинга и выстрелить себе в голову. Тогда его могли бы похоронить вместе с Ирвингом. На небесах они бы встретились вновь, лежа там на одной огромной небесной кровати. Пьеро, спотыкаясь, брел как сомнамбула, не глядя под ноги, и наткнулся на большую статую, стоявшую на его пути к могиле. Он отступил на шаг назад и взглянул на нее. То был огромный высеченный из камня ангел с взъерошенными от исступления волосами. Юноша не мог определить, какого пола был ангел – мужского или женского. Всего одним каменным большим пальцем ноги статуи можно было размозжить ему череп.