— Чего тебе, Скиннер?

Фрэнк «Скиннер» Бернс останавливается, и его голос сочится насмешкой, такой же жирной, как его волосы.

— Хотел познакомиться с легендарным Призраком.

— Если под «познакомиться» ты имеешь в виду засунуть мне член в задницу — забудь, — я бросаю на него взгляд через плечо, приподняв брови. — Входа нет, только выход, бро.

Его лицо перекашивается, глаза темнеют от злобы. Он подается ко мне, но не нападает. Я недостаточно разозлил его. И он еще не закончил доносить своё послание.

Но, несмотря ни на что, он боится меня.

Я бы тоже боялся. Я же долбаный псих. Не говоря уже о том, что мой интеллект в разы превосходит его. Стыдно даже сравнивать.

— Заткнись нахуй, — бросает Скиннер.

— Серьезно? Это всё, на что тебя хватило? — я закатываю глаза и поворачиваюсь к нему лицом. — Ты же насильник, ублюдок, привыкший брать то, что хочет. Бесишься потому, что теперь тебя трахают без согласия? Это довольно лицемерно.

Скиннер сжимает кулаки, вены на его шее вздуваются, быстро проступая под кожей.

Хм… Похоже, я попал в точку.

Я быстро пробегаю по нему взглядом, отмечая каждую деталь, каждый нюанс языка тела. Моё внимание цепляется за татуировку на его предплечье — именно она дает мне больше всего информации о противнике. Виноградная лоза, обвивающая руку, с шипами, которые будто пронзают кожу, пуская кровь.

Любопытно.

— Мне не нужно согласие, — говорит он. — Все давали мне добровольно.

— Конечно, Скиннер. Вешай эту лапшу кому-нибудь другому, потому что я на неё не куплюсь, — я разворачиваюсь, собираясь уйти, но замираю, услышав его следующие слова.

— Она будет следующей, кто станет умолять меня её трахнуть.

Всё моё тело напрягается от ярости. Словно каждый дюйм кожи натягивается, наполняясь потребностью действовать, стереть этого ублюдка с лица земли. Одна мысль о том, что Скиннер может прикоснуться к Женеве, вызывает такую тошнотворную злость, что у меня едва хватает сил, чтобы, блядь, говорить.

— Не надо. — Слова звучат тихо, но в них — прямое предупреждение.

— Слышал, доктор Эндрюс теперь работает с тобой. Знаю, она часто здесь бывает, видится с тобой, — Скиннер криво улыбается. — Может, и я с ней увижусь.

Я делаю глубокий вдох, борясь с испепеляющей яростью, которая накрывает меня. Взвешиваю плюсы и минусы того, чтобы прикончить его прямо сейчас. К сожалению, его смерть может лишить меня возможности увидеть Женеву при следующем визите. Но пусть пока я не могу наброситься на него, это не значит, что я не могу уничтожить его другим способом.

А позже убить.

— Она упоминала меня на ваших сеансах? — спрашивает Скиннер. — У нас с ней, знаешь ли, есть история.

Когда я медленно выдыхаю, контроль возвращается ко мне полностью. Я держу свои убийственные порывы на поводке. И теперь готов поиграть с ним.

Я улыбаюсь. Его взгляд задерживается на моем шраме, отмечая, как сильно натягивается кожа там, делая его почти уродливым. Потом он смотрит мне в глаза. И то, что он там видит, заставляет его зрачки сузиться.

— Нет, доктор Эндрюс тебя не упоминала, — я снисходительно отмахиваюсь от него. — Мы всегда слишком заняты разговорами о вещах, которые действительно важны.

— Она еще заговорит обо мне.

Я продолжаю улыбаться, скрипя зубами.

— Тебе бы самому пройти с ней сеанс. Разобрать, как ты подавляешь свою гомосексуальность, насилуя женщин, чтобы не сталкиваться с правдой.

Он отшатывается, и его темные волосы рассыпаются по плечам.

— Ты, блядь, о чем вообще?

— О твоей татуировке. Она отражает твои проблемы.

— Нет, это не…

— Лозы ассоциируются с ловушкой. С ощущением скованности и беспомощности — ровно тем, что ты чувствуешь по отношению к своим влечениям. — Я задумчиво поджимаю губы. — Шипы — это глубоко укоренившаяся боль, которую ты пережил и психологически, и эмоционально. Кто-то, должно быть, узнал обо всем и высмеял тебя. А кровь… Моя любимая деталь. Это стыд. Ты хочешь истекать ею на своих жертв, чтобы запачкать их тоже, и ты не был одинок в своем унижении. — Я наклоняюсь к нему, в моём голосе звучит та же тьма, что живет в нем самом. — На самом деле, Скиннер, эта татуировка — не предупреждение держаться подальше. Это фреска, показывающая, насколько ты, блядь, сломан.

Он дышит рвано и тяжело, будто только что пробежал марафон. Белки глаз резко выделяются, зрачки расширились от ужаса и ярости.

Я выпрямляюсь и снова улыбаюсь. Способов поиздеваться над человеком масса, и этот — один из самых приятных.

Скиннер рвется вперед в вспышке злобы, размахивая кулаками, сокращая дистанцию между нами. Я отступаю и без труда ухожу в сторону от первого удара, мои движения плавные и контролируемые. В нем одна энергия и ноль стратегии.

— И это всё, на что ты способен, Скиннер? — бросаю, когда его костяшки со свистом пролетают мимо моего лица. — Драться с тем, кого нельзя задавить грубой силой, куда сложнее, правда?

Он глухо рычит и снова бросается вперед. Кулак задевает мои ребра — неприятно, но не больше. Я быстрее, легче двигаюсь и отлично знаю, как обернуть его эмоции против него самого.

Блеск металла привлекает мой взгляд, когда его рука ныряет к поясу. Грубый, зазубренный кусок стали, обмотанный грязной тряпкой, нацелен мне в торс. Заточка.

Ну охренеть.

Я резко разворачиваюсь, лезвие не попадает в цель, но рассекает бицепс. Я рычу от боли, кровь тут же пропитывает ткань рукава. Скиннер оскаливается, воодушевленный попаданием, и снова бросается на меня, беспорядочно размахивая лезвием. Со всех концов двора к нам устремляются зрители — и заключенные, и охрана.

— Полегче, полегче, — напеваю я насмешливо, продолжая ухмыляться, несмотря на жжение в руке. Я ныряю под очередной взмах. Вокруг нас уже ревет толпа — смесь улюлюканья и одобрительных криков, их энергия только подпитывает безумие Скиннера.

Я сохраняю дистанцию, легко смещаясь и уворачиваясь. Удары Скиннера становятся всё более рваными, движения — беспорядочными, подпитанными чистой яростью и увядающей энергией.

— Они в курсе? — спрашиваю, уклоняясь от очередного удара. — Твоя банда знает, что тебя привлекают мужчины? Что ты выбираешь женщин только потому, что тебе не хватает сил изнасиловать парня?

Он издает первобытный крик и всем телом бросается в атаку. Я ухожу в сторону, и он летит вперед, потеряв равновесие.

— Хватит! — голос Дженнингса перекрывает хаос, и двор взрывается шумом: к нам бегут больше охранников. Толпа рассеивается, когда они приближаются с поднятым оружием.

Скиннер, всё еще захлебываясь злостью, делает шаг ко мне, но охранник хватает его за ворот и дергает назад.

— На землю! Сейчас же! — рявкает он, швыряя Скиннера лицом в землю.

Дженнингс появляется рядом, его глаза сужаются, когда он замечает мою кровь, проступившую сквозь рукав.

— Ты в порядке?

Я киваю.

— Бывало и хуже.

— Кто начал это дерьмо?

— Точно не я. Ловить заточку в мои планы не входило.

Дженнингс бросает взгляд в сторону, лицо каменеет от раздражения.

— Скиннер, ты доигрался. В одиночку. Живо.

Скиннер брыкается, когда его поднимают на ноги, и впивается в меня взглядом, полным чистой ненависти.

— Это еще не конец, Призрак! — выплевывает он хрипло. — Слышишь меня? Я доберусь до неё.

Я перебиваю его с ленивой ухмылкой, за которой прячу собственную ярость.

— Надеюсь на это.

Охранники утаскивают его прочь, крики постепенно затихают на заднем плане, и двор медленно возвращается к своему беспокойному ритму. Я опускаю взгляд на кровь на руке — рана неглубокая, но выглядит паршиво — и медленно выдыхаю.

Дженнингс подходит ближе, на его лице смесь подозрения и раздражения.

— Не хочешь объяснить, что это вообще было?

Я пожимаю плечами.

— Ему не пришлась по вкусу моя ослепительная личность.

— Вот в это я могу поверить.

— Грубо.

Дженнингс дергает подбородком в сторону главного корпуса.