Я качаю головой.

— Это надолго. Будь здесь за час до рассвета.

— Да, сэр.

Двигатель тихо урчит, и машина трогается с места, скользя по асфальту, как хищник, растворяющийся в тени. Но я не провожаю её взглядом. Моё внимание приковано к возвышающемуся впереди жилому комплексу. Он высокий, безупречный, дорогой. Подобные дома люди считают гарантией безопасности, хотя на самом деле это всего лишь ложное чувство защищенности.

Мэйсон, ты по уши в дерьме.

Я натягиваю шляпу ниже и улыбаюсь этой мысли, чувствуя, как предвкушение растекается по мне, въедаясь в кости. Этот район безупречен, вычищен и абсолютно несущественен для таких, как я. Мэйсон уверен, что богатство и статус делают его недосягаемым.

Он глубоко ошибается.

Я без труда проскальзываю внутрь здания, двигаясь бесшумно. Вестибюль тихий, почти жуткий в своей роскоши. Стеклянные люстры свисают над головой, отбрасывая мягкое, рассеянное сияние. Мраморный пол блестит, отражая моё изображение и сверкая вкраплениями золота и серебра. Вся эта роскошь, включая дизайнерскую одежду, что я ношу, нисколько не впечатляет меня.

В конце концов, все мы смертны. Вопрос лишь в том, как именно мы умрем.

Швейцар отрывает взгляд от стойки и скользит по мне оценивающим взглядом. Я приподнимаю подбородок, словно мне здесь самое место и дорогая одежда на мне — часть моей сущности. Он даже не моргает, возвращаясь к своим делам.

Двери лифта открываются с тихим звоном, и я вхожу внутрь, металл отражает искаженную версию меня. Иллюзию. Призрака. Но сегодня вечером я так же реален, как боль, которую собираюсь причинить.

Я нажимаю кнопку его этажа, и лифт плавно поднимается, унося меня к цели. После короткой поездки я выхожу из лифта, направляюсь к двери Мэйсона и стучу. Я мог бы вскрыть замок, но куда веселее, если он сам меня впустит, неосознанно предоставляя доступ к будущему месту преступления.

Дверь приоткрывается, показывая мою цель. Его волосы растрепанные, одежда помята. В глаза бросается почти пустой стакан в левой руке и я улыбаюсь. Мэйсон никогда не был мне ровней, а сейчас он и вовсе поставил себя в проигрышное положение, будучи под воздействием алкоголя.

— Что тебе нужно? — спрашивает он, устало щурясь, разглядывая моё лицо.

Я улыбаюсь и делаю шаг вперед, вынуждая его открыть дверь чуть шире.

— Мэйсон, верно?

Он хмурится, с недоумением глядя на меня, его пальцы крепче сжимаются на двери.

— А кто спрашивает?

Игнорируя его вопрос, я делаю шаг ближе, и он отшатывается. Даже в своем одурманенном состоянии Мэйсон чувствует, что со мной что-то не так, что мои черные брюки и безупречно выглаженная черная рубашка — всего лишь камуфляж. Жаль, что инстинкты его не спасут.

— Мне нужно поговорить с тобой о докторе Эндрюс, — говорю я.

— Что насчет неё?

В его взгляде вспыхивает тревога. Он пытается оценить, что я знаю, пытается понять, почему я стою у его двери и говорю о женщине, на которую он поднял руку. К этому разговору он не готов. Не так, как я.

— Тут такое дело, — говорю. — Ей нужно преподать урок. — Я засовываю руки в карманы и небрежно прислоняюсь к дверному косяку. Как и ожидалось, он немного расслабляется, неверно истолковав мою непринужденную позу. — И мне нужна твоя помощь, Мэйсон.

Его хмурый взгляд становится еще мрачнее, лоб прорезают складки, пока он пытается вспомнить, кто я такой и как связан с ним и с Женевой.

— Какого черта ты несешь? И откуда ты знаешь моё имя?

Я одариваю его лукавой улыбкой, будто мы старые приятели, разделяющие темную тайну. В каком-то смысле так и есть. Мэйсон и я — единственные, кто знает, что он ударил доктора Эндрюс.

— Женева как-то упоминала тебя, но это неважно. Её нужно наказать. Жестко.

На этот раз Мэйсон отступает на шаг, продолжая мертвой хваткой вцепляться в дверь. Но он не закрывает её. И не закроет. Он слишком любопытен. Слишком взволнован идеей снова причинить Женеве боль.

Только за это я собираюсь отрезать ему яйца и повесить их на зеркало заднего вида, как пару игральных костей.

Взгляд Мэйсона метается по сторонам, проверяя, нет ли свидетелей. Его губы сжимаются в тонкую линию, пока он обдумывает моё предложение. Я ловлю тот самый момент, когда идея цепляет его, — едва заметное изменение в позе, когда интерес и что-то темное начинают сливаться воедино.

— Что именно ты предлагаешь сделать? — спрашивает он.

Я пожимаю плечами.

— Я открыт для идей. Главное, чтобы было больно. Очень.

— Заходи, — говорит он низким голосом. — Такое не обсуждают на публике.

Я переступаю порог, скрывая своё веселье. Дверь со щелчком закрывается за мной, и я пользуюсь моментом, чтобы осмотреться. Квартира такая же дорогая, как и скучная. Четкие линии, нейтральные оттенки, отполированные деревянные полы, блестящие в мягком свете дизайнерского освещения.

Бла-бла-бла. Детали, шметали.

Мэйсон окружил себя предметами, символизирующими богатство и власть, но я вижу лишь пустые декорации человека, отчаянно пытающегося доказать, что он чего-то стоит. Что он всё контролирует.

Иллюзия, которую я собираюсь разрушить.

Он пересекает комнату, ставит бокал на стойку и тянется к стеклянной бутылке.

Мысленная пометка: ведущая рука — правая.

Его движения нервные, но не от страха. От предвкушения. Фантазия о наказании Женевы возбуждает его… почти так же, как меня возбуждает мысль о том, чтобы его убить.

— Выпьешь? — спрашивает он.

— Конечно.

Мэйсон наливает мне алкоголь и протягивает бокал. Когда я беру его, он подливает себе.

— Откуда ты знаешь Жен? И что она тебе сделала?

— Я познакомился с ней в Блэкуотере, где раньше работал. А если отвечать на второй вопрос — она погубила меня.

Мэйсон издает звук, нечто среднее между смешком и хмыканьем, словно понимает. Я почти улыбаюсь. Он и понятия не имеет, что именно Женева со мной сделала, насколько глубоко она вросла мне в голову. Погубила, да, но не так, как он думает.

Женева сделала невозможным для меня желать кого-то или что-то еще. Потому что она — всё, о чем я думаю, единственный человек, на которого мне действительно не наплевать. Значит ли это, что я влюблен в неё? Не совсем. Сомневаюсь, что вообще еще способен на такие эмоции.

Но что бы я ни чувствовал к ней, это всепоглощающе.

— Женева всегда была зажатой, — говорит Мэйсон. — Помешанной на правилах.

— Не удивлен. С таким человеком, наверное, тяжело быть рядом.

Он фыркает.

— Ты себе не представляешь. Она считает, что соблюдение правил делает её лучше других.

Я согласно киваю.

— Понимаю. Перед тем как добиться моего увольнения из-за «неподобающего поведения», Женева сказала мне, что бросила своего мальчика-игрушку и решила завязать со всеми мужчинами. — Мэйсон дергается при слове «мальчик-игрушка». Играть с его хрупким эго даже слишком легко. Я медленно выдыхаю, сохраняя невозмутимый вид, хотя желание улыбнуться почти непреодолимо. — Она должна заплатить за то, что сделала.

— Она всегда такая холодная, — отвечает Мэйсон. — Никогда не подпускала меня к себе, ей было плевать на меня, если я не делал для неё что-то полезное. Но у всех есть предел, и я хочу найти её.

— С этого и стоит начать, — мягко говорю я, подталкивая его. — Что еще?

— Я хочу лишить её чувства контроля. Связать, завязать глаза и пытать. По сути — отнять у неё всё, что дает ей ощущение безопасности.

Я откладываю в памяти каждое его слово. Мэйсон думает, что описывает свою фантазию о Женеве, а на деле просто вручает мне инструменты, с помощью которых я его уничтожу. Каждая извращенная мысль, мелькнувшая у него в голове, очень скоро станет его реальностью. Плюс, конечно, немного инициативы с моей стороны.

— А потом? — спрашиваю я.

Глаза Мэйсона теперь блестят жестоким возбуждением, он полностью погружен в свой больной бред.

— Я заставлю её умолять, просить, чтобы это прекратилось. Но я не остановлюсь. Пока она полностью не сломается или не умрет.