В памяти вспыхивает тот момент: ярость Мэйсона, то, как исказилось его лицо за секунду до удара. Но вместо страха и сожаления я почувствовала чистое удовлетворение.

В тот миг я не была жертвой. Я была катализатором.

Откуда, черт возьми, Призрак это знает?

Я беру себя в руки и сохраняю нейтральное выражение лица, хотя сердце колотится в груди. Призрак смотрит на меня так, будто видит насквозь. Он склоняет голову, словно бросая вызов. Ждет, что я произнесу это вслух.

Но я не стану.

— Это не твоё дело, Призрак.

— Всё, что связано с тобой, — моё дело. Где ты живешь. Что делаешь. С кем трахаешься. Всё.

— Ты мной не владеешь.

Он смеется. Звук одновременно чувственный и пугающий, от него по коже пробегают мурашки — от страха и… от чего-то, что я отказываюсь признавать.

— Вообще-то, владею, доктор Эндрюс. Ты моя. И никто другой не имеет права причинять тебе боль. Только я.

— Ты…

— Назови его имя и я отстану.

Я с щелчком стискиваю зубы. Призрак может давить на больное, но он не заставляет меня признаться, что я сама довела Мэйсона до точки кипения, спровоцировала его выплеснуть гнев, чтобы освободить мой собственный.

На фоне предыдущего общения с Призраком это почти поблажка.

— Мэйсон.

— Это моя хорошая девочка.

Призрак улыбается мне впервые за сегодня, и я игнорирую то, как кровь приливает к телу.

— Ты ведь ничего не сделаешь, правда? — спрашиваю я.

— А что я могу сделать? — он трижды дергает наручники, и металлический лязг режет слух. — Я здесь, а он там.

Я бросаю на Призрака тяжелый взгляд.

— Учитывая наше недавнее общение в цифровом формате, я не стала бы ничего исключать.

Он кивает.

— Справедливо. Я весьма изобретателен. Ты это со временем усвоишь.

— Не трогай Мэйсона.

— Почему? — Призрак хмурится. — Око за око. Или, по крайней мере, щека за щеку.

Я удерживаюсь от того, чтобы коснуться лица, хотя под пристальным взглядом Призрака кожа предательски теплеет. Именно поэтому я не хотела приходить к нему. Он ничего не упускает, и я знала, что он заставит меня объяснять этот синяк.

— Мэйсон того не стоит, — говорю я.

— Но ты стоишь. Ты стоишь всего, Женева.

Его слова обвиваются вокруг меня, как змея, прежде чем скользнуть глубоко внутрь, проникая в места, о существовании которых я даже не подозревала. Проникновенность его голоса, то, как он произносит это — как обещание, как неоспоримую истину, — пускает по мне ток, разжигая нечто, что я изо всех сил пыталась подавить. Несмотря на моё самообладание, я не могу остановить притяжение, этот темный магнетизм, которым он владеет так легко.

Я ненавижу то, что он может вызвать во мне такие чувства.

Я ерзаю на стуле, скрещивая руки на груди, словно этот жалкий жест способен защитить меня от силы его слов. Но он не защищает. Наоборот, я лишь острее осознаю, как трудно мне удерживать дистанцию.

Остановить своё влечение.

Это неправильно на столь многих уровнях. Он осужденный убийца, мастер манипуляций и совершенно безумен. Я не должна сидеть здесь, чувствуя, как покалывает кожа, а сердце бешено колотится в груди.

Его прежнее заявление о том, что я принадлежу ему, вкупе с его преданностью должно было бы пугать меня до дрожи. Вместо этого меня пугает другое — то, насколько мне это нравится. Насколько меня радует это.

— Пообещай мне, что не тронешь Мэйсона, — говорю я.

— Зачем? Тебе же на него плевать.

Я морщусь от правдивости его слов.

— Это не значит, что я жажду мести.

— О, тут я с тобой не согласен.

— Что ты…

Он перебивает меня смешком.

— Ты всё еще здесь, верно? Сидишь напротив меня и хочешь получить информацию об убийцах твоих родителей? — он откидывается на спинку стула, не отрывая от меня взгляда. — Давай лучше поговорим о том, зачем ты пришла. Но сначала у меня есть условия.

— Условия?

— Порция информации за порцию свободы, — мягко говорит он. — Так это будет работать.

Я сужаю глаза.

— Что ты подразумеваешь под свободой?

Он отмахивается.

— Мелочи. Ничего слишком радикального, но достаточно, чтобы наши беседы стали более комфортными. Я даже яйца почесать не могу при необходимости. Ты не представляешь, как это бесит.

— И что ты предлагаешь?

Он склоняет голову набок, несколько секунд изучает меня, прежде чем ответить.

— Отстегни меня от стола. Дай мне свободно двигаться, пока мы разговариваем. Разумеется, наручники останутся. Нет необходимости беспокоиться о твоей безопасности. — Он подмигивает. — Пока что.

Предложение посылает через меня волну дискомфорта. Позволить ему свободно двигаться, даже в наручниках, — риск. Но мне нужны ответы. Мне нужно, чтобы Призрак рассказал, что знает о восемнадцатом апреля, о ночи, когда убили моих родителей. И если это единственный способ их получить…

— Хорошо, — бросаю отрывисто.

Он ухмыляется, явно довольный собой.

— Я знал, что ты поймешь.

Я поднимаюсь и иду к двери, чтобы поговорить с охранником, дежурящим снаружи. Когда я даю ему указание отстегнуть Призрака от стола, охранник колеблется, бросая настороженный взгляд на заключенного, прежде чем неохотно подчиниться. Ему требуется минута, чтобы подойти к стороне Призрака за стеклом, но затем он снимает со стола цепи, оставляя только наручники на запястьях.

Призрак разминает кисти, и на его губах играет едва заметная улыбка, а я возвращаюсь на своё место, сохраняя внешнее спокойствие, хотя с каждой секундой пульс учащается. Сдвиг в расстановке сил ощущается физически, но я не собираюсь упускать шанс докопаться до прошлого.

Я достаю маленький карандаш и клочок бумаги, которые спрятала в кармане.

— Теперь говори. Кто был там в ту ночь? Кто убил моих родителей?

Призрак внимательно смотрит на меня, прежде чем ответить.

— Андре Биссе.

Имя ни о чем мне не говорит, но я записываю его, сохраняя бесстрастное выражение лица, хотя мысли мчатся вскачь. Кто, черт возьми, такой Андре Биссе?

— Теперь предоставь мне еще немного свободы, — тихо поддразнивает Призрак.

— Чего ты хочешь?

Его взгляд скользит к камерам в углах комнаты, красные огоньки на них ровно мигают.

— Выключи камеры. Давай поговорим по-настоящему, без посторонних глаз. Если только ты не увлекаешься вуайеризмом? Я не осуждаю фетиши, доктор Эндрюс.

Я скриплю зубами. Позволить Призраку свободно двигаться — это одно, но отключить камеры? Это даст ему слишком много власти.

Но я знаю, как это работает. Он больше ничего не скажет, пока не получит желаемое.

Я смотрю на него, взвешивая все риски, пока в голове вихрем проносятся возможные последствия. Он всё еще в наручниках. Всё еще скован. Охранник прямо за дверью.

Вот только отключенные камеры означают, что я лишаюсь страховки. Я останусь с ним наедине во всех смыслах.

— Прекрасно, — говорю я, прежде чем успеваю хорошенько обдумать это. — Но если ты захочешь встречу в комнате без стекла между нами, можешь попрощаться с этой идеей.

Улыбка Призрака расширяется, становится мрачной и хищной.

— Боишься остаться со мной наедине, доктор Эндрюс?

Я игнорирую его, встаю и снова подхожу к двери, отдавая охраннику распоряжение отключить камеры. Он медлит, явно встревоженный просьбой, но я напоминаю ему, что это часть процесса — способ завоевать доверие Призрака и выстроить наши отношения «врач — пациент». В конце концов охранник подчиняется.

Красные огоньки гаснут и меня накрывает плохое предчувствие.

Я возвращаюсь на своё место и снова встречаюсь с Призраком взглядом.

— Кто еще замешан?

Он закидывает руки за голову, его поза нарочито расслабленная, будто мы сидим в кофейне, а не в тюрьме.

— Это наш новый протокол. Каждый раз, когда ты приходишь, я хочу быть только в наручниках и без камер.

Как только я получу нужную информацию, я больше не появлюсь здесь, так что ничем не рискую.