— Ну… — Я прочищаю горло. — В этом-то и был смысл.

Паркер снова кивает. Такой серьезный. Такой спокойный. По сравнению с ним я – фейерверк, который пошел не по плану и взорвался с оглушительным грохотом и ослепительной вспышкой, осыпав зрителей раскаленной шрапнелью и кусками дымящегося пепла.

— Как ты меня нашел?

— Табби.

Я отступаю на шаг, и мое потрясение усиливается.

— Она бы никогда…

— Она мне всё рассказала, — мягко перебивает он, — после того, как я ей всё рассказал.

Всё. Это слово грохочет у меня в голове, разбиваясь обо что попало, оставляя за собой обломки.

— Она рассказала мне о твоем плане погубить меня. Она сказала мне, что она – Полароид, а не ты. — Его голос становится на октаву ниже. Его глаза горят. — И она рассказала мне о Еве.

Тихий звук срывается с моих губ. Мои глаза наполняются слезами.

Паркер подходит ближе. Потом еще ближе. Когда он стоит так близко, что я могу сосчитать длинные золотистые ресницы вокруг его век, он шепчет: — Сможешь ли ты когда-нибудь простить меня?

Мои колени решают, что с них хватит, и подгибаются.

Паркер подхватывает меня, прежде чем я успеваю упасть. Он поднимает меня на руки, подходит к кровати и опускает нас на нее. Он целует меня в щеки, страстно шепча: — Прости меня, детка, пожалуйста, пожалуйста, прости меня.

Я не выдерживаю и плачу.

— Ты придурок! Мне нечего прощать! Кроме этих усов!

— Я ушел от тебя, не попрощавшись. — Он нежно целует меня в губы. — Я бросил тебя, когда ты нуждалась во мне больше всего. — Он снова целует меня, более страстно, так что у меня перехватывает дыхание. — А потом, много лет спустя, я заставил тебя сбежать от меня, сделав самое ужасное предложение руки и сердца в истории человечества.

На этот раз, когда Паркер целует меня, я чувствую его раскаяние. Я чувствую всю его тоску, печаль и отчаяние, каждый болезненный, рваный сантиметр его безысходности. И все эмоции, которые я так тщательно скрывала все эти долгие одинокие годы с тех пор, как он меня бросил, вырываются наружу.

Я прерываю поцелуй, утыкаюсь головой в его шею и плачу, как ребенок.

Паркер позволяет мне. Он переворачивается на спину и прижимает меня к себе, обхватив сильными руками, чтобы я не разбилась на миллион осколков и не умерла. Я плачу у него на груди, пока не садится солнце и над горами не восходит большая светящаяся луна, а потом плачу еще немного, пока мои глаза не опухают, голос не становится хриплым, и я не выдыхаюсь окончательно.

— Для Королевы Стерв ты на удивление плаксивая, — размышляет Паркер, любовно поглаживая меня по спине.

Я шмыгаю носом.

— Я больше не Королева Стерв. Я всего лишь скромный офисный клерк с дерьмовой прической и толстым, вспыльчивым котом.

— О, я не знаю. Твой кот показался мне довольно покладистым. Он даже глазом не моргнул, когда я ворвался в дом через дверь во внутренний дворик.

— Ты подкупил его едой, не так ли?

Я чувствую, как Паркер улыбается.

— Я мог дать ему пару лакомств, чтобы он успокоился.

Несколько минут мы лежим в тишине, просто дыша. Тени на стене длинные и мягкие. Снаружи начинает петь сверчок.

В моей груди маленький нежный цветок раскрывает свои лепестки навстречу утреннему солнцу.

— Не могу поверить, что ты здесь, — тихо говорю я.

Руки Паркера сжимаются вокруг меня. Он целует меня в макушку.

— Мне так жаль, Паркер. Жаль, что всё так вышло.

— Мне тоже.

Я осторожно спрашиваю: — Как Табби? И Дарси? Они сердятся на меня?

— С Дарси всё в порядке; она чертовски скучает по тебе, но в последнее время ее отвлек новый проект. — Его голос теплеет. — Она и некий безумный немецкий шеф-повар работают над кулинарной книгой. Помимо прочего.

— Помимо прочего? Это твой завуалированный способ сказать, что они с Каем встречаются?

— «Встречаются» – это не совсем подходящее слово. Я бы сказал «трахаются как кролики при любой возможности». Я случайно застал их в подсобке в Xengu. — Он усмехается. — Мне понадобится длительная гипнотерапия, чтобы стереть эти образы из моей памяти. Мне пришлось выбросить четыре ящика артишоков, две дюжины коробок клубники и целый поддон эскариоля, которые были раздавлены в порыве… энтузиазма.

Я улыбаюсь, так сильно скучая по Дарси, что у меня комок подступает к горлу.

— А Табби?

Лаская мои волосы, Паркер вздыхает, и в этом звуке слышны эмоции.

— Эта девушка крепкий орешек. Ее преданность тебе поразительна. Коннор убежден, что она лесбиянка.

— Это не так. А кто такой Коннор?

— Мой друг и специалист по безопасности – тот, кто пытался взломать твою электронную почту. Он без ума от Табби, но она не обращает на него внимания. Коннор пытается уговорить ее пойти к нему на работу, но не хочет признавать, что она умнее его, а это ее единственное условие для принятия предложения. Насколько я слышал, он обещал ей семизначную зарплату, но она всё равно отказалась. Судя по всему, Табби сказала ему, что, если он не произнесет фразу «Ты превосходишь меня в интеллекте, классе и чувстве стиля», то может искать другого хакера мирового уровня. Пока Коннор отказывается, но, думаю, он в отчаянии; у него есть крупный клиент, которого недавно взломала какая-то радикальная российская группировка, и клиент угрожает подать на Коннора в суд, если тот не выяснит источник и не поможет полиции в расследовании. А это, по-видимому, он не может сделать без помощи Табби. Так что она взяла его за пресловутые яйца.

Мы снова молчим, пока я перевариваю то, что Паркер мне сказал.

Затем, более мрачно, он говорит: — Я навестил твою мать.

За те месяцы, что меня не было, я ни разу не поговорила с матерью. Есть большая разница между прощением и забвением, и, хотя я перестала злиться на нее за то, что она причастна к трагедии Паркера и Изабель, я пока не хочу пытаться наладить с ней контакт.

Я не хочу знать, узнала ли она о том, что Билл Максвелл сделал на самом деле, и была ли ее ненависть к нему в тот день на кухне сильнее, чем она говорила.

Знание все равно ничего бы не изменило. Прошлое высечено в камне; мы не можем вырезать новые концовки для старых историй, как бы отчаянно нам этого ни хотелось.

Когда я не отвечаю, Паркер делает вдох, а затем выдох. Моя голова поднимается и опускается в такт его дыханию.

— Она рассказала мне обо всех письмах, которые ты отправляла после моего ухода. Конечно, я их так и не получил.

Я шепчу: — Твой отец.

В голосе Паркера появляется горечь.

— Он даже не потрудился это отрицать. В тот день, когда я позвонил ему, он был пьян в два часа дня и бредил о том, что в стране чернокожий президент. Я больше не буду с ним разговаривать.

Он на мгновение замолкает, а затем горечь исчезает из его голоса.

— Она тоже по тебе скучает.

Я закрываю глаза.

— Я не могу ее видеть, пока нет. Слишком свежо. И, кроме того, если я поеду в Ларедо, я захочу поехать… Я захочу посмотреть…

Я не заканчиваю свою мысль, но Паркер знает, о ком я говорю. С новой, бесконечно мягкой интонацией в голосе он шепчет: — Она такая красивая. Как ее мать.

У меня сжимается в груди. Новые слезы грозят пролиться.

— Ты ходил в школу?

— Да. Сидел на парковке, как ненормальный, и пялился в бинокль. Хорошо, что твоя мама была со мной, а то я бы точно почувствовал себя извращенцем.

Паркер и моя мать смотрят на Еву в бинокль. Хотя я сама делала это бесчисленное количество раз, от этой мысли мне становится невыносимо грустно.

— Через несколько лет ей исполнится восемнадцать, она станет совершеннолетней, — мягко говорит Паркер.

Я киваю.

— Что означает, что она может принимать собственные решения… о таких вещах, как встреча со своими биологическими родителями.

Я вскидываю голову и смотрю на него не мигая, мой пульс, как товарный поезд, выходит из-под контроля.

Он говорит: — Попробовать стоит.

— А что, если она не знает, что ее удочерили? — задыхаясь, спрашиваю я.