Одинокая.

— Мне жаль твоего младшего брата, — говорит Дарси.

У меня перехватывает дыхание.

— Спасибо.

— Что это было – я имею ввиду его болезнь? От чего он умер?

— Мышечная дистрофия.

Поскольку Дарси видит, что такой поворот разговора меня сильно задевает, она меня жалеет.

— Хорошо. Послушай. Я собираюсь сказать только одну вещь, а потом мы забудем об этом.

Когда она тянется через стол и берет меня за руку, я испуганно смотрю на нее.

— Я здесь в любое время, когда понадоблюсь тебе. Чтобы поговорить, о чем угодно. Я прикрою твою спину. Ты знаешь, я никому ни слова не скажу об этом. Но теперь, когда я знаю, почему ты такая, какая ты есть, что сделало тебя такой замкнутой, я думаю, тебе следует серьезно пересмотреть свой план мести. Может быть, Паркер вернулся в твою жизнь не просто так, Ви. Может быть, если ты скажешь ему…

Я вырываю свою руку из ее руки.

— Если я скажу ему, он облапошит меня так же, как в первый раз, Дарси!

Она вздыхает, допивает остатки своего коктейля, а затем говорит: — Дорогая, если бы каждому мужчине приходилось платить штраф за все те глупости, которые он натворил в старших классах, ни у кого из них не осталось бы ни цента.

— Правда? Как ты оправдаешь ложь, которую он недавно рассказал мне о своей девушке, которая покончила с собой?

Дарси усмехается: — Ой, да ладно, я не думаю, что ты в том положении, чтобы злиться, когда кто-то врет! Бедняга, наверное, просто хотел потрахаться!

Я практически кричу: — Сказав, что его девушка покончила с собой?

Подруга резонно замечает: — Ты крепкий орешек. Может быть, он думал, что жалость – это способ урвать свой кусок пирога. — Она улыбается. — Очевидно, он был прав.

Я свирепо смотрю на нее.

— Не могу в это поверить. И, кстати, ты поставила Xengu оценку пять с плюсом даже после этих странных трюфелей, зная, что Паркер – мой заклятый враг? Какого черта?

Совершенно нехарактерным для нее движением Дарси скромно опускает ресницы и начинает хмыкать.

— Э, эм, ну, это был прекрасный ужин. И атмосфера была … потрясающей. — Она поднимает на меня взгляд, обнаруживает, что я хмуро смотрю на нее, и быстро снова переводит взгляд на стол. — Я имею в виду, что всё, кроме трюфелей, было на высшем уровне, Ви: обслуживание, шеф-повар, декор, еда, музыка, шеф-повар…

— О Боже мой!

Пораженная моим тоном – а также, вероятно, тем, как я хлопнул открытой ладонью по столу, – Дарси смотрит на меня широко раскрытыми глазами.

— Что?

— Ты неравнодушна к сумасшедшему немецкому шеф-повару Паркера, не так ли?

Выражение лица у нее классическое – виноватый щенок погрыз мои новые туфли.

— Эм… нет?

Я задыхаюсь от возмущения.

— Не смей мне лгать! — кричу я.

Несколько секунд мы молча смотрим друг на друга. Затем одновременно разражаемся смехом.

Я смеюсь так долго и безудержно, что по моим щекам текут слезы. Дарси закрывает лицо руками, всё ее тело дрожит. Она падает на стеклянную стену, отделяющую нас от пятидесяти четырех этажей под нами. Все здание содрогается. Мы хохочем и фыркаем, пока наконец не выдыхаемся, хватаясь за бока и морщась от боли в лицах.

Наконец, вытирая глаза салфеткой, она говорит: — Это было бесценно.

— Почти так же бесценно, как вы с Каем в паре.

С непроницаемым лицом она говорит: — Он слишком нормальный для меня, не так ли? — и мы вдвоем снова разражаемся смехом.

Официант, явно обеспокоенный тем, что мы пьяны и ведем себя неподобающе, кладет на стол счет, который мы не просили, и убегает. Мы делим счет пополам и встаем, чтобы уйти.

— Эй, — говорит Дарси, — у меня есть потрясающая идея!

— Какая?

— Мы можем назначить двойное свидание!

— Скажи что-нибудь подобное еще раз, и я задушу тебя твоим собственным париком.

— О, да ладно! Это будет весело! Я могу посмотреть на всю бойню вблизи!

Когда мы выходим за дверь, я говорю: — Я так понимаю, это означает, что я не получу проклятие.

Дарси хихикает и берет меня под руку.

— Я думаю, ты прекрасно сможешь сделать это сама, мисс Штучка.

Это еще предстоит выяснить.

Я достаю свой телефон и отправляю про́клятому сообщение.

***

Меньше чем через десять минут Паркер подъезжает ко входу в отель Hyatt. Я нетерпеливо жду у стойки портье, пытаясь отбиться от приставаний пьяного бизнесмена в клетчатом пиджаке, который последовал за нами от бара. Он ясно дал понять, что Дарси была его первым выбором, но поскольку она уже ушла, я вполне приемлемая вторая кандидатура.

Излишне говорить, что я запрыгиваю в машину Паркера так, словно у меня под задницей разожгли огонь.

— Ты в порядке? — спрашивает он, оглядывая меня. Заметив взгляд Паркера, бизнесмен разворачивается и, пошатываясь, направляется обратно к вращающимся дверям отеля.

— Я в порядке. Он был безобиден.

Когда мы выезжаем в поток машин, я замечаю, что челюсть Паркера сжата почти так же сильно, как его руки на руле.

— С тобой все в порядке?

Он бросает взгляд в мою сторону.

— Конечно. А почему не должно быть?

В его тоне есть что-то такое, что звучит тревожным звоночком в моей голове.

Я живу с этим конкретным тревожным звоночком столько, сколько себя помню. Поначалу, когда я только переехала в Нью-Йорк и обрела известность после того, как моя книга стала бестселлером, все было еще хуже. В те дни я была уверена, что меня вот-вот раскроют, что в любую минуту какой-нибудь репортер опубликует статью о том, что всё, начиная с моего диплома Стэнфордского университета и заканчивая моим именем, – ложь. Но через несколько лет, когда никто не указывал на меня пальцем, когда никто не разоблачал меня, я начала понимать, что работы, проделанной Дуни для создания Виктории Прайс, было достаточно, чтобы защитить меня навсегда.

Но даже в самой прочной каменной стене есть трещины. Лучше нанести немного свежего раствора сейчас, чем рисковать, что все это потом осыплется.

Я кладу руку на плечо Паркера.

— В чем дело? Расскажи мне.

Он снова смотрит на меня, его косой взгляд пронизывает насквозь. Он опускает взгляд на мою руку, а затем смотрит прямо перед собой. Мышцы его руки под моими пальцами напрягаются.

— Извини. Я просто устал. Это был тяжелый вечер.

Я распознаю ложь, когда слышу ее. Мое сердце начинает бешено колотиться. Во рту пересыхает. В глубине моего желудка образуется бурлящий комок кислоты.

Что он выяснил?

Паркер ведет машину быстро и беспорядочно. Он едва не сбивает нескольких пешеходов, чуть не врезается в автобус, два раза проносится на желтый, в момент переключения светофора на красный. К тому времени, как мы подъезжаем к его дому, я так напряжена, что у меня болит поясница. Парковщик берет машину. Паркер молча ведет меня через вестибюль к лифту.

Как только двери за нами закрываются, он прижимает меня к своей груди и целует. Это грубо, пронизано отчаянием, и у меня перехватывает дыхание.

— Паркер…

Он рычит: — Не разговаривай, если не собираешься говорить правду.

О черт. О черт, черт, черт!

Он определенно что-то знает. Я думаю о пропущенном звонке Табби и чувствую первые приступы паники глубоко внутри.

Паника усиливается, когда я понимаю, что оставила свою сумочку в его машине. Черт! Я никак не могу прокрасться в ванную, чтобы быстро позвонить, пока ситуация не вышла из-под контроля. Я лечу совершенно вслепую.

Паркер снова целует меня. Я чувствую напряжение в его поцелуе. Даже когда мое тело согревается от ощущения его тепла и силы рядом со мной, мой мозг проносится со скоростью миллион миль в час. Если он узнает обо мне, он может погубить меня прежде, чем у меня появится шанс погубить его. Он мог бы выставить меня перед всем миром лгуньей, плодом моего собственного воображения, и я могла бы потерять всё это!

Но тогда бы он не целовал меня. Это не может быть наихудшим сценарием.

Паркер отстраняется. Его ресницы вздрагивают, и он пронзает меня своим понимающим взглядом.