Он устраивается поудобнее и вздыхает от удовольствия.

— Боже. Посмотри, в каком состоянии кожа. Идеально, — произносит Мейсон, поглаживая сиденье. — Минет менее возбуждающий, чем это. — Он выглядит так, будто вот-вот разденется и будет кататься по полу, как собака.

Я предупреждаю: — Если начнешь снимать одежду, выгоню. Даже если мы будем на шоссе.

Когда я завожу двигатель, он издает тихий стон.

— Ладно, Спарки, это уже становится странным.

Благоговейно проводя руками по приборной панели, он спрашивает: — Откуда у тебя эта машина, Пинк?

— Это принадлежало моему отцу. Он любил машины и был автогонщиком.

Мейсон перестает поглаживать приборную панель и смотрит на меня.

— Твой отец был автогонщиком?

Я включаю заднюю передачу и выезжаю с парковки.

— Почему от всего, что я говорю, у тебя такое выражение лица, будто ты переживаешь религиозный опыт?

— В детстве я хотел стать автогонщиком.

Удивленная, я смотрю на него.

— Я тоже.

Он корчит рожицу, как в мультике, и кажется, что его глаза вот-вот вылезут из орбит.

— Что? Ты? Нет.

— Пожалуйста, прекрати говорить, пока я не применила к тебе физическую силу.

— Я просто… не могу… — Он трясет головой, словно пытаясь прийти в себя. — Ты сводишь меня с ума.

— Хочешь верь, хочешь нет, но да. Я хотела участвовать в автомобильных гонках, как мой отец. Двое моих братьев увлекались компьютерами и фотографией. Третий готовился стать врачом. Четвертый был художником. Никто из них не считал машины крутыми. Но я считала. Я думала, что гонки – это самая крутая работа в мире. Я думала, что мой отец круче Стива Маккуина. Вот почему после смерти родителей я получила это, а не их вещи.

Я на мгновение замолкаю, погрузившись в воспоминания.

— Но после аварии я больше не хотела участвовать в гонках. На самом деле я не могла сесть за руль больше четырех лет. Все мои друзья получали водительские права в старших классах, а я все еще ездила на велосипеде. Понадобилось много сеансов психотерапии, чтобы кошмары прекратились.

Мы едем в тишине. Я чувствую на себе взгляд Мейсона, но не поворачиваюсь.

— Кстати, куда я еду? Я не знаю, где ты живешь.

— В Бакхеде¹⁸.

— Ну конечно.

— Не суди меня за то, что я богат.

Это заставляет меня улыбнуться.

— Ты прав. Прости. Должно быть, тебе ужасно тяжело живется.

— Сноб.

— Богач.

— Ты так говоришь, будто иметь деньги – это плохо.

— Деньги сами по себе не хорошие и не плохие. Важно то, что ты с ними делаешь.

После минутного молчания Мейсон говорит: — Я так понимаю, ты никогда не была бедной.

После этого он замолкает, и я тоже. Мы едем по городу, погрузившись в свои мысли, пока не добираемся до фешенебельного района Бакхед.

Мейсон говорит: — Здесь налево. Проедь прямо четыре квартала, затем снова налево. Дальше я тебя направлю.

По мере того как мы едем, дома становятся все больше и больше и отдаляются друг от друга. Мейсон говорит мне, на какие улицы сворачивать, пока наконец мы не останавливаемся перед массивной каменной стеной с коваными воротами, такими большими и изысканными, что они могли бы сойти за вход в рай.

— Набери один-девять на клавиатуре. — Мейсон кивает на маленькую черную коробочку на подставке с левой стороны подъездной дорожки. Я немного проезжаю вперед, затем высовываюсь и ввожу цифры.

— Что еще?

— Все.

— Я поворачиваюсь и смотрю на него.

— Твой пароль состоит всего из двух цифр?

— Это мой номер на футболке. Почему ты так на меня смотришь?

— Потому что это, должно быть, самый ненадежный пароль в истории.

Мейсон пожимает плечами, как будто безопасность не имеет значения.

— Я хотел что-то, что точно не забуду.

Ворота распахиваются. Я нажимаю на педаль газа, недоверчиво качая головой.

Недоверие сменяется шоком, когда после, казалось бы, бесконечной поездки по красивой гравийной дороге, по обеим сторонам которой растут огромные ивы, моему взору предстает огромное поместье. Оно похоже на дворец.

— Боже мой. Это тут ты живешь?

— Ага.

— Сколько человек проживают с тобой?

— Нисколько. Я живу один.

Мы подъезжаем ближе. Я наклоняюсь над рулем, чтобы посмотреть вверх и оценить все в целом. Это самая большая резиденция, которую я когда-либо видела.

— Насколько велико это место?

— Три тысячи квадратных метров на семи гектарах.

— Я бывала в тематических парках и поменьше этого! — говорю я, улыбаясь.

Мейсон смотрит через лобовое стекло с едва заметным отвращением.

— Я сказал своему агенту по недвижимости, что хочу самое большое помещение из доступных. Вот что я получил.

— Ого. У тебя, наверное, огромные счета за электричество.

Он улыбается, но это не похоже на счастливую улыбку.

— Не знаю. Все платежи осуществляются через моего финансового менеджера.

— Что ж. Это, должно быть, здорово.

— Можно подумать.

В его тоне столько недовольства, что мне хочется спросить, почему он живет здесь, если ему это так не нравится. Но я прикусываю язык и продолжаю вести машину, пока Мейсон не подсказывает, где остановиться. Я ставлю машину на парковку и благодарю его за ужин.

Он удивленно поворачивается ко мне.

— Ты не зайдешь?

Теперь уже я удивляюсь.

— О. Эм. Ты хотел, чтобы я зашла?

Он показывает большим пальцем на свой особняк.

— Ты не хочешь экскурсию?

— По замку Херста¹⁹? Нет, спасибо.

По его выражению лица я понимаю, насколько это для него неожиданно.

— Все хотят экскурсию. Всегда.

— Я имею в виду, что это, я уверена, очень милое место.

Теперь Мейсон выглядит оскорбленным. Он оборачивается, чтобы посмотреть на дом, а затем снова поворачивается ко мне.

— Милое?

— Пожалуйста, не принимай это на свой счет. Я не пытаюсь развязать здесь Третью мировую войну. Просто такой дом – не мое.

— Не твое?

— Ты перестанешь повторять все, что я говорю?

— Просто мне неприятно, что тебе не нравится мой дом. Он нравится всем. Всем. Особенно женщинам.

Я раздраженно жестикулирую.

— О, ради всего святого, Мейсон, мне наплевать, что думают все остальные. Я в любой день предпочту свой уютный маленький коттедж этому месту.

— Но почему?

Я складываю руки на груди и поворачиваюсь к нему всем корпусом.

— Почему ты так расстраиваешься из-за того, что мне не нравится твой дом, когда тебе он тоже не нравится?

Он кричит: — Я никогда не говорил, что мне он не нравится!

— Ты и не должен был. Чем ближе мы подходили, тем более напряженным ты выглядел.

— У меня просто такое лицо!

— Чушь. Ты ненавидишь свой дом. Признай это.

С диким взглядом и взвинченный, Мейсон долго и молча смотрит на меня. Затем шумно выдыхает и опускает голову на руки.

Он с несчастным видом произносит: — Я его терпеть не могу. Этот дом ужасен, не так ли?

Я хлопаю его по плечу.

— Он красивый, элегантный и совершенно нелепый. А ты не думал спросить у законодательного собрания штата, не нужна ли им новая штаб-квартира?

Мейсон стонет, закрыв лицо руками.

— У меня нет никакой мебели, кроме кровати. Ты бы слышала, как там громко отдается эхо. И все сделано из мрамора, поэтому там всегда холодно. Иногда я просыпаюсь посреди ночи и думаю, что сплю в мавзолее!

Я ничего не могу с собой поделать и снова начинаю смеяться.

Он поднимает голову и сердито смотрит на меня.

— Это не смешно!

— Это так смешно, что я не могу удержаться.

— Ты хоть представляешь, сколько я заплатил за это место?

— За твой гигантский мавзолей? — Я щурюсь, глядя на дом через окно. — Не знаю. Миллиарды?

— Именно! Миллиарды!

— Я не сильна в финансах, Спарки, но думаю, они тебя обманули.

Когда он стонет и откидывает голову на подголовник, закрывая глаза, я пытаюсь его успокоить.

— Я уверена, что найдется какой-нибудь нефтяной магнат с двенадцатью бывшими женами и сотней детей, который с радостью переедет сюда. Со всеми членами своего загородного клуба. И прислугой.