БЛЯДЬ!

Я делаю судорожный вдох.

— Сейчас…

Не смей. Не смей, черт возьми, этого делать. Ты не можешь быть таким эгоистом. Есть миллион других девушек, с которыми ты можешь перепихнуться. Ты не должен разрушать это, разрушать ее, только потому, что хочешь потрахаться.

Но проблема в том, что я хочу не только потрахаться.

Это связано не столько с моим членом, сколько с другим, более важным органом. Он находится выше в моем теле.

Вот почему я знаю, что должен это прекратить.

Я прочищаю горло, откидываюсь на спинку стула и холодно смотрю на нее.

— Думаю, теперь нам стоит добавить в этот список «беззвучный режим», как ты и предлагала.

Наступает долгая тишина, пока Мэдди смотрит на меня. Румянец на ее щеках становится ярче. Затем она берет бокал с виски и залпом его выпивает.

— Ладно, суперзвезда. Только ты забыл, что я больше не подбираю для тебя женщин.

Она снова наполняет бокал. Как и ее голос, ее рука слегка дрожит.

Катастрофа предотвращена. Хорошая работа, придурок.

Я закрываю глаза и медленно вдыхаю. Когда снова их открываю, Мэдди уже пьет очередную порцию виски.

— Эй, полегче, Пинк. Ты уже выпила три двойных порции за десять минут.

Она смеется. Это странный, неестественный звук.

— Да, а кто будет убирать во всех лотках, если я напьюсь и не смогу этого сделать?

Я наклоняюсь через стол, беру бокал у нее из рук и ставлю его на место.

— Не делай этого.

— Чего не делать?

— Не смейся над собой.

— О! Только тебе это позволено, верно?

— Мэдди…

— Забудь об этом, — говорит она, выбираясь из кабинки. — Увидимся позже.

Она встает и тут же пошатывается.

— Чертов липкий пол, — бормочет она в ярости. Затем делает еще один шаг и спотыкается.

Прежде чем Мэдди успевает упасть лицом на пол, явно испачканный остатками еды, алкоголем и биологическими жидкостями, я встаю, поднимаю ее и перекидываю через плечо.

Она блеет, как испуганная овца.

Страх длится ровно одну секунду. Затем приходит ярость, и Мэдди начинает бить меня по спине маленькими кулачками.

— Отпусти меня, скотина! Отпусти меня сию же минуту!

— Нет. — Я направляюсь к двери, кивнув бармену. Он невозмутимо кивает в ответ, так как, вероятно, уже тысячу раз видел, как мужчина уводит из его бара разъяренную пьяную женщину.

— Мейсон! — Мэдди пытается укусить меня за локоть, но промахивается.

Странно довольный собой, я ухмыляюсь.

— Я и не подозревал, что карлики такие вспыльчивые. Хорошо, что я недавно сделал прививку от столбняка.

Она ахает.

— Мы не называем маленьких людей карликами.

— Почему нет?

— Это оскорбительно!

— С каких это пор? — искренне недоумеваю я. Я и не подозревал, что это оскорбительно.

— С незапамятных времен!

— Но почему?

— Потому что этот термин появился в конце восемнадцатого века, в разгар так называемой эпохи «шоу уродов», и применялся только к людям низкого роста, которых выставляли на всеобщее обозрение ради развлечения публики, вот почему!

Мэдди возмущенно фыркает.

Черт, мне нравится, когда она это делает.

— Ох. Ладно. Прошу прощения. Я больше не буду использовать это слово.

Я толкаю дверь и щурюсь от яркого солнца. Затем я замечаю «Мерс» и направляюсь к нему.

Дик, сидящий за рулем, начинает кашлять, глядя, как мы приближаемся.

Добравшись до машины, я переворачиваю Мэдди и ставлю ее на ноги, придерживая, когда она начинает крениться влево.

Она смотрит на меня, прищурившись. Затем издает небольшую, неподобающую леди отрыжку.

Возможно, это самая милая вещь, которую я когда-либо слышал.

Вот только она так не считает. Мэдди прикрывает рот рукой и смотрит на меня широко раскрытыми от ужаса глазами.

И, конечно же, будучи тем придурком, которым я являюсь, я смеюсь.

— О боже, пожалуйста, прости меня, — выдыхает она, не убирая руку от лица. — Это было… о боже. Я поступила ужасно. Мне так, так жаль. Не могу поверить, что это произошло. Клянусь, обычно я не страдаю метеоризмом. И мои манеры гораздо лучше, чем…

Она икает, затем прикрывает рот другой рукой.

Изображая суровость, я говорю: — Если ты еще и пукнешь, я тебя уволю. Садись в машину, газовый баллон.

Застонав, она закрывает все лицо руками.

— Ну же, поехали. — Я открываю дверь и легонько подталкиваю ее внутрь. Она падает на сиденье, словно хочет, чтобы оно ее поглотило. Усмехнувшись, я закрываю за ней дверь и обхожу машину с другой стороны.

Когда я устраиваюсь поудобнее, Дик смотрит на меня через плечо.

— Что? — спрашиваю я.

— Ничего, — невинно отвечает он. — Совсем ничего.

Улыбаясь, он отворачивается и заводит машину.

Мэдди, сидящая рядом со мной, снова икает. Не убирая рук от лица, она сползает ниже по сиденью.

— Что ж, это полезная информация, — размышляю я. — Когда я буду искать для тебя мужчину, я обязательно спрошу у кандидатов, не будут ли они против, если в постели будет немного ветрено.

— Я не пукаю! — кричит она, оскорбленная. — И я уже сказала, что не ищу мужчину!

Я стараюсь говорить понимающим тоном, но на самом деле изо всех сил пытаюсь не рассмеяться.

— Да, и теперь я понимаю почему.

Когда она смотрит на меня сквозь пальцы, я улыбаюсь ей.

— Ты уже давно можешь винить в этом странные запахи из кошачьих лотков.

Мэдди опускает руки и сердито смотрит на меня.

— Это твоя вина! Если бы ты не перевернул меня вниз головой, я никогда не…

— Рыгнула, как моряк после шести банок пива? Конечно. Так говорят все женщины, у которых газы.

Она некоторое время смотрит на меня, не мигая, а затем беспомощно смеется.

Наблюдая за этим и зная, что это я ее рассмешил, мне хочется бить себя кулаком в грудь, как Тарзан. Но я просто сижу рядом с ней, наслаждаясь этим мелодичным звуком и борясь с непреодолимым желанием прервать его, прижавшись губами к ее губам.

Боже. Это становится унизительным. Мне нужно уйти от нее, пока я не выставил себя полным дураком и не начал читать стихи.

Я должен сказать Дику, чтобы он не гнал так сильно, потому что Мэдди перестает смеяться, а он хмурится на меня в зеркало заднего вида, как будто я веду себя как полный придурок.

Что странно, поскольку она ему все равно не нравится.

Остаток пути мы молчим. К тому времени, как мы сворачиваем на подъездную дорожку к дому Мэдди, кажется, что ей не терпится выскочить из машины.

Я вскакиваю с места раньше, чем она успевает открыть дверь, и обхожу машину, чтобы подойти к ней. Когда я открываю ее дверь и протягиваю руку, она колеблется.

Она не хочет прикасаться ко мне.

Это больно.

Мэдди видит, как мрачнеет мое лицо, и улыбается.

— Не выпускай кракена на волю. Я просто подумала, что ты быстро учишься.

Она тянется к моей руке. Ее теплые и мягкие пальцы скользят по моей ладони. Она бормочет: — Спасибо, — и позволяет мне помочь ей выйти из машины.

Затем мы оказываемся лицом к лицу, и я пытаюсь не признаваться себе в том, как сильно мне нравится, когда она делает мне комплименты. Когда она случайно говорит эти милые и искренние вещички, которые заставляют меня чувствовать себя хорошо в течение пяти секунд, пока я не напоминаю себе, что на самом деле эта женщина меня совсем не знает.

— Я провожу тебя до двери, — хрипло говорю я, отстраняясь и засовывая обе руки поглубже в карманы.

— Это не обязательно…

— Я сказал, что провожу тебя! — кричу я. — Ты пытаешься научить меня хорошим манерам или нет?

Дик вздыхает, сидя в машине.

Но Мэдди никак не реагирует. Она лишь спокойно смотрит на меня, вглядываясь в мое лицо, а затем говорит: — Из-за чего бы ты ни злился, я была бы признательна, если бы ты не вымещал это на мне.

Это так похоже на нее. Прямолинейно. Без прикрас. Она стоит на своем, но делает это вежливо, как сказала бы мой психотерапевт, с «уважительно-настойчивыми границами».