— Как ты?

Он пожимает плечами.

— Ты часто принижаешь себя, а между тем заслуживаешь быть с тем, кто поймёт, насколько ты классная.

Сердце болезненно сжимается.

— Скорее, насколько я требовательная, — фыркаю я и прочищаю горло. — Кстати, не хочешь перетащить гору коробок в свою машину?

Мысленно я отдаю себе честь за мастерский маневр: разговор аккуратно вырулил от уязвимой темы, которую Броуди так легко начал. Отличное уклонение, солдат. Браво.

Да, я говорила ему, что учусь быть более открытой. И правда — учусь. Но я здесь. Разговариваю с мамой. Разбираю бабушкины вещи. У меня не так много душевных ресурсов. Я не готова сейчас копаться в теме «счастья, которого я заслуживаю». Тем более, что не могу даже разобраться — отличается ли оно от того счастья, которого я просто хочу. А если отличается — можно ли найти их оба в одном лице?

— Скажи, что нести, — говорит Броуди, отталкиваясь от стола.

Я веду его в гостиную, где у двери стоят коробки. Вчера вечером, после его ухода, я долго не могла уснуть и упаковала всё из гостиной и коридорных шкафов, кроме деревянного лося для Фримонта и кучи вещей, которые я, хоть и неохотно, решила попробовать продать на eBay.

Я ещё отложила стопку вещей, которые, думаю, захочет оставить мама. Или я оставлю, если она не захочет. Там целая коробка с фотографиями, где я совсем малышка, и другая, вдвое больше — с фото моих родителей до развода. Я почти не притронулась к той, даже проведя целый час на полу, окружённая снимками.

Я тянусь за одной фотографией, которую оставила на самой верхушке.

— Сначала хочу тебе кое-что показать. — Я протягиваю снимок Броуди и наблюдаю, как он вглядывается в изображение: я, около года от роду, держусь за пальцы мамы, делаю первый шаг и во весь рот улыбаюсь человеку за кадром. Наверное, бабушке Норе. Но в этом снимке есть кое-что ещё. Я заметила это раньше и теперь думаю — увидит ли Броуди то же самое.

Он нахмурился. Замер. Он заметил. Поднимает глаза.

— Это похоже на мою веранду. — Он показывает на размытые деревья на заднем плане. — Видишь, как они стоят? Расстояние между ними? Они, конечно, меньше, но… странно. — Он возвращает фото.

— Я тоже так подумала. Надо будет спросить у мамы, кто там жил. Может, они были знакомы?

— Может быть. Все дома на этой улице старые, больше полувека, мой в том числе. Кто-то там точно жил.

Я убираю фото обратно и мысленно записываю себе: позвонить маме и спросить про этот дом, когда наберусь духу. Хотя, если честно, после нашего последнего разговора это может быть не скоро.

Я показываю, какие коробки нужно загрузить, и Броуди берёт первую. Я иду следом, потом забираюсь в кузов его грузовика, чтобы расставить коробки. Ни одна из них не особенно тяжёлая, кроме той, где энциклопедии, так что справляюсь легко.

— Последняя, — говорит он через пять минут, поднимая коробку на борт.

Я сдвигаю её к остальным, устраиваю поудобнее, а потом собираюсь спрыгнуть вниз.

— Кажется, места хватило впритык.

Броуди поднимает руки, чтобы помочь мне. Я опираюсь на его плечи, он удерживает меня за талию, пока я спрыгиваю. Только вот, когда я оказываюсь на земле… он не отпускает.

И я не отпускаю.

Мы просто стоим, обнявшись, глядим друг другу в глаза.

Полуденное солнце уже начинает клониться к горизонту, прячется за деревьями. Птицы щебечут, цикады стрекочут, где-то гудит газонокосилка. Но всё это уходит на второй план, заглушаемое стуком моего сердца.

Броуди всегда умел считывать моё настроение одним взглядом. Он чувствовал мои эмоции быстрее всех. Но сейчас — его лицо полное чувств. Он такой же растерянный, как и я. А я, поверь, растеряна с заглавной буквы.

Быть в его объятиях — это… чертовски правильно. Здесь я в безопасности. Мне спокойно. Я чувствую себя дома.

Но я чувствую ещё и напряжение. Словно каждая клеточка моего тела пылает, но это не боль — это упоительное, дрожащее тепло. Я ощущаю каждую точку соприкосновения с ним, каждый дюйм его тела рядом. Чувствую его пальцы, как будто они метят меня, оставляют на мне свой отпечаток — мягкая сила, но уверенная.

Я хочу этого. Хочу принадлежать ему.

Но не могу отделаться от мысли, что я — не та, кто нужен Броуди. И не та, кого он заслуживает.

Броуди нужен кто-то из Силвер-Крика. Кто-то, на кого можно положиться. Кто не сбежит при первом удобном случае. А я… я никогда не оставалась на одном месте настолько долго, чтобы доказать, что могу быть надёжной. Несколько раз было близко. Я оставалась достаточно долго, чтобы кто-то начал нуждаться во мне рядом. И как только это случалось, я начинала искать следующий повод уехать. Уходить проще, чем быть нужной. Проще, чем нуждаться.

Кристин всё время твердит, что неудавшиеся отношения моих родителей не должны определять мою способность построить свои. Но сказать это проще, чем поверить. А Броуди для меня слишком важен, чтобы рисковать тем, что у нас уже есть, из-за одной только надежды, что я, может быть, смогу.

Но ты ведь хочешь этого мужчину.

И ты видишь это в его глазах. Он тоже хочет тебя.

На мгновение я представляю, как иду по Лондону не под руку с модным британцем в пальто от Burberry, а рядом с Броуди. Картинка сменяется — мы с ним уже в Силвер-Крике. Вместе.

Может быть?.. Может, у нас бы получилось?

Выражение лица Броуди меняется, в его взгляде — немой вопрос. Я вздыхаю и закрываю глаза, уткнувшись лбом в его грудь. Если я правильно читаю Броуди, если он чувствует то же, что и я, — я не могу давать ему ложную надежду. За последний год я многого достигла. Я здесь. Я стараюсь не убегать при первых трудностях. Но то, что происходит между нами сейчас… я была не готова к такому шквалу эмоций.

И пусть это звучит как клише, я действительно думаю, что Броуди слишком хорош для меня. Он заслуживает большего.

То, что у нас есть — это настоящая, искренняя, чистая дружба. Она надёжна. И пока я могу опереться только на это. Любое другое развитие событий может причинить ему боль — а этого я допустить не могу. Но и делать вид, будто ничего не изменилось, я тоже не могу. Мы с детства обнимались. Но это было не так. Мы не стояли вот так. Не держались друг за друга вот так.

— Кейт? — голос Броуди звучит где-то рядом с моим ухом. Он не произносит вопрос вслух, но я и так его слышу. Он хочет знать, что скрывается за моим вздохом.

Я делаю шаг назад, выскальзываю из его объятий.

— Нам надо отвезти всё это. Секонд-хенд скоро закроется.

Он остаётся на месте, неподвижный, с опущенными руками. Потом разворачивается, проводит рукой по волосам и прочищает горло.

— Да. Ты права. Может, я просто отвезу всё сам? — он достаёт ключи. — Мне не сложно.

— Нет, я поеду с тобой. Не могу же я свалить на тебя весь груз. — Я не хочу, чтобы мы расстались вот так. В этой странной, натянутой тишине. Мне в голову приходит идея: — А что если я угощу тебя ужином в знак благодарности? Бургеры и картошка на скале?

Это был наш любимый способ праздновать всякие мелочи в старшей школе. Идеальные оценки по алгебре у Броуди. Проходной балл у меня. Его победы в плавании. Моё назначение главным редактором школьной газеты. Письма о зачислении в колледжи — даже если я потом отказалась от всех.

Броуди улыбается, но улыбка не доходит до глаз.

— Я бы с радостью, но мне завтра вечером нужно на встречу с управляющим советом школы. Хочу вернуться пораньше, чтобы подготовиться.

— О… Ну да, это важнее.

Его челюсть напрягается, но он ничего не отвечает.

— Ладно. Поехали. Ужин как-нибудь в другой раз.

Мы почти не разговариваем по пути в секонд-хенд, но молчание не напрягает. Оно никогда не напрягало нас. Но после того, как мы стояли в обнимку… я удивлена, что всё по-прежнему спокойно. И всё же мне кажется, что Броуди должен слышать мои мысли — такие они громкие. Там уже настоящий оркестр: гул голосов, коровьи колокольчики и тот самый барабан, который всегда сбивался с ритма на школьных парадах.