Впрочем, после ночи, проведенной в размышлениях на подушке, набитой, как я подозреваю, паровыми ватками, мой гнев поутих, сменившись на усталое раздражение. Терпение, говорите? Что ж, возможно, занудный кожаный томик прав. Топить в одиночестве — это скучно и непродуктивно. Решено: иду мириться. Благо, у меня есть идеальный предлог — та самая искрящаяся карточка, которая могла бы его заинтересовать. Ученые мужи, как известно, обожают блестяшки и все, что может хоть что-то взорваться или взорвать. Покажу ему новую игрушку.

Я обошла весь дом, похожий сегодня на гигантский, дремлющий механизм: ни в кабинете, заваленном чертежами, ни в библиотеке, где книги тихо перешептывались на своих полках, ни даже у массивных паровых котлов в подвале, от которых веяло адским жаром и серой, Стивена не было. Я встретила дворецкого, пару уборщиков, и все они так же не видели хозяина со вчерашнего дня…

И вот тут я напряглась. Оставалась последняя лазейка — его личная мастерская, святая святых, куда я всегда заходила с опаской, боясь задеть какой-нибудь хрупкий, но жизненно важный для дома компонент. И в которую Стив предпочитал меня дальше порога не впускать. И я решительно направилась туда.

Дверь в мастерскую, тяжелая, обитая стальными листами, была заперта. Я уже собралась постучать, но замерла, прижав ладонь к холодному металлу. Из-за двери доносились звуки, но не такие, как обычно. Звуки были хаотичные, странные, тревожные, нестандартные… какие угодно, но только не привычные. Не ритмичный стук молотка или ровный вой шлифовального станка, а сдавленные, хриплые вздохи, прерывистое шипение, словно от раскаленного металла, опущенного в воду, и короткий, яростный скрежет — будто кто-то с силой царапал когтями по листу железа.

— Стив? — позвала я, и мой голос показался мне неестественно громким в звенящей тишине коридора. — Ты там? Стивен!

Ответом было громкое, какое-то жесткое и странное шипение, от которого по спине побежали мурашки. Сердце у меня ушло в пятки, оставив в груди пустоту, заполненную ледяным страхом.

— Стив, открой. Немедленно! Сейчас же!

Я заколотила в дверь что есть силы. И он наконец ответил.

— Уходи... — его голос прозвучал сорванным, хриплым, почти звериным рыком. — Не сейчас... Не могу… Уходи!

«Не могу» прозвучало как нечто инородное в этом доме. «Не могу» от человека, который мог голыми руками выпрямить погнутый рычаг парового пресса? Да это слово от него услышать было страшнее любого рева!

— Либо ты открываешь эту дверь, — сказала я, и в моем голосе зазвенела сталь, на которую я и сама не рассчитывала, но очень уж меня испугал его голос и его слова: — либо я попрошу дворецкого-пылесоса проделать в ней дыру. Уверена, он будет только рад, если ему дадут проявить свою «агрессивную уборочную функцию».

Последовала долгая пауза, в течение которой я услышала лишь его тяжелое, с присвистом, дыхание. Затем щелкнул тяжелый замок, и дверь с глухим скрежетом отъехала в сторону.

Мастерская была погружена в полумрак, шторы наглухо задернуты. Воздух в помещении был густым, обжигающе горячим и пах гарью, озоном и чем-то еще — сладковатым и тошнотворным, я бы сказала, что это запах гниющего металла, если бы это было возможно. Стив стоял ко мне спиной, опираясь руками о верстак, заваленный инструментами. Его плечи неестественно напряглись при моем появлении, лопатки выступили острыми углами под мокрой от пота рубашкой.

— Стивен? Что случилось? — шагнула я к нему, и на полу что-то хрустнуло под ногами.

Он резко обернулся — и я невольно отшатнулась. Его лицо было мертвенно-бледным, с лихорадочным румянцем на скулах. Взгляд лихорадочно метался по комнате, не находя точки опоры; зрачки то сужались в узкие, как у рептилии, щелочки, то расширялись, заливая радужку тревожным черным цветом. Но самое ужасное было в другом. Кожа на его руках и шее начала вдруг покрываться изумрудной чешуей, которая тут же с шипящим звуком, будто капли воды на раскаленной сковороде, снова превращалась в человеческую, оставляя после себя красные, воспаленные полосы, похожие на свежие ожоги. От всего его тела шел жар, как от раскаленной докрасна печи.

— Ничего, — проскрежетал он, сжимая кулаки так, что кости хрустнули, и между его пальцев вырвался маленький язычок пламени, опаливший дерево верстака. — Просто... побочный эффект. Пройдет.

«Побочный эффект». Эти слова прозвучали в моих ушах громче любого взрыва.

— Эффект от чего, Стив? — Я очень старалась говорить спокойно.

Я сделала еще шаг, игнорируя волну жара, исходившую от него.

— От той ампулы, что тебе дала Сибилла на балу? Стивен, пожалуйста. Ты выпил ее содержимое? Стив? Что ты пил?

Его лицо, и без того искаженное гримасой боли, перекосилось от гнева.

— При чем тут она?! Это друзья! Они пытаются помочь! Ты думаешь, они мне отраву подсунули?! Это для контроля! Чтобы я… мог контролировать! Чтобы ты перестала смотреть на меня как на чудовище! — рявкнул он.

— Какое чудовище, Стивен? Я? Ты это… ради меня?

Стив измученно отвернулся к верстаку.

— Я… хотел как лучше. Наверное, что-то пошло не так. А ты, Агата, вечно всех подозреваешь!

— А что еще я должна думать?! — взорвалась я. — Посмотри на себя! Ты не превращаешься, ты … Это не контроль, Стив, это агония!

— Они не могли! — он рявкнул, и в этот раз пламя вырвалось уже из его горла, осветив на мгновение комнату ослепительной вспышкой и опалив потолочную балку. Он смотрел на меня с такой отчаянной надеждой… Вот сволочи! Ну доберусь я до вас!

Спорить со Стивом сейчас — все равно что спорить с ураганом. Его упрямство и доверчивость были прочнее стальных дверей его мастерской.

— Хорошо, — сказала я с ледяным, неестественным спокойствием, заставляя себя быть спокойной. — Предположим, вы все хотели как лучше. Я тебе верю. Предположим, это просто «побочный эффект» нового чудодейственного средства. Тогда у нас нет никаких причин не проверить это. Пойдем.

— Куда? — он смотрел на меня с подозрением и нескрываемой болью.

— В лабораторию, Стивен. В лабораторию твоего дядюшки. Мы возьмем на пробу твою кровь, проанализируем этот «побочный эффект» и докажем всем, включая меня, что твои друзья — самые что ни на есть ангелы во плоти. Или, — я прищурилась, вкладывая в свой взгляд все накопленное за вчерашний день сарказма, — ты боишься, что я окажусь права?

Стив, даже в таком состоянии, тут же возненавидел, что в нем сомневаются. Он сжал зубы, его челюсть напряглась. Кивок был резким, коротким, почти агрессивным.

— Хорошо. Идем. Докажем. Докажем, дорогая, что я прав.

«О, мой дорогой, наивный дракон, — подумала я, решительно беря его за локоть и чувствуя, как под пальцами бушует буря из плоти, огня и металла. — Это докажет все».

Лаборатория покойного дядюшки встретила нас гробовой тишиной и многозначительными взглядами стеклянных колб, поблескивавших в свете паровых светильников, которые я кое-как сумела разжечь. Здесь тоже все было пыльным и затхлым. Лорд Руперт Флэймурнбыл своеобразной личностью. Но явно незаурядным драконом, факт.

— Садись, — скомандовала я, указывая Стиву на массивное кожаное кресло рядом с самым большим столом, заваленным приборами. — И не двигайся. Твоя задача — не взорваться, пока я разбираюсь с этим зоопарком.

Стив молча опустился в кресло и словно сжался… Хотя, видно, мне показалось, кресло дядюшки довольно-таки массивное…

Я разобралась с реактивами и начала готовить иглы и пробирки. Стивен почти не двигался. Периодически дрожь пробегала по его телу, и в эти моменты по коже ползли тени чешуи, а из сжатых губ вырывался пар. Смотреть на это было уже почти невозможно. Дурак! Наивный дурак!

Я принялась крутить рычаги и настраивать диски на главном аппарате — чем-то среднем между микроскопом, паровым котлом и органом. Оракул-куб, который я прихватила с собой, стоял рядом и мягко пульсировал, подсказывая, куда налить дистиллированной воды и какую линзу повернуть.