Семь томов поэзии – труд всей жизни – оставил я в память о себе неблагодарному потомству; все они разделили судьбу любых творений гения – безвестность и глумление. И ведь в содержании их не было найдено ни единого недостатка; каковы бы ни были просчеты, никто из рецензентов не осмелился подвергнуть их критике. Это неоспоримый факт.

Единственное мое сочинение, пока не вызвавшее никакого публичного отклика, это сонет, адресованный одному из членов муниципального собрания Вертепа-на-Помойке по случаю его избрания мэром названного города. В свое время это произведение широко ходило по рукам и горячо обсуждалось. И хотя герой его, с характерной для него глухотой к искусству, не различил содержащейся в нем хвалы в свой адрес и, более того, отзывался о нем скорее неуважительно, чем наоборот, я склонен думать, что в нем имеются все признаки величия. Заключительные строки были дописаны по совету одного из моих друзей, убеждавшего меня, что это необходимо для придания произведению смысловой завершенности, и в данном случае я доверился его зрелому суждению.

Альфред Теннисон – поэт-лауреат, и не мне оспаривать его право на это почетное звание; тем не менее, мне не может не приходить в голову, что, если бы в свое время правительство подошло к вопросу более демократично, на конкурсной основе, и предложило бы кандидатам тему для состязания (например, «Фрэмптонова Таблетка Здоровья», акростих), результат мог бы оказаться совершенно иным. Но вернемся к нашим баранам (как самым неромантическим образом изъясняются наши благородные союзники)[29] и к нашему знакомцу-мастеровому с Грейт-Уоттлс-стрит. Он выходил из маленькой лавки, была она сколочена кое-как, сильно покосилась и вообще выглядела самым жалким образом – что же в ней было такого, что заставило поверить, будто в моей судьбе наступает великий перелом? Читатель, я увидел вывеску!

Да. Проржавевшая вывеска, жалобно поскрипывавшая на единственной петле, вбитой в заплесневевшую стену, гласила: «Саймон Лабкин. Романтицемент» – и эти слова потрясли меня до глубины души.

Была пятница, 4 июня, половина пятого пополудни.

Трижды я перечитал эту вывеску, затем извлек из кармана блокнот и быстро перерисовал ее; все это время за мной серьезно и (как мне тогда показалось) с уважительным удивлением наблюдал мастеровой. Я подошел к нему и затеял разговор; прошедшие с той поры годы страданий выжгли в моем измученном сердце эту сцену во всей ее полноте, и я могу сейчас воспроизвести ее слово в слово.

Наделен ли мастеровой (таков был мой первый вопрос) родственной мне душой или нет?

Это мастеровому неизвестно.

Осознает ли он (с сильным нажимом) смысл великолепных слов, начертанных на вывеске?

О господи, на этот счет мастеровой знает все.

Не будет ли возражать мастеровой (сколь бы неожиданно ни прозвучало это предложение) против того, чтобы зайти в ближайший паб и поговорить на эту тему в спокойной обстановке?

Нет, против того, чтобы промочить горло, мастеровой возражать не будет. Напротив.

(Последовал заказ: два бренди с водой; разговор возобновился.)

Пользуется ли спросом его товар, особенно среди mobile vulgus[30]?

Мастеровой бросил на собеседника добродушно-удивленный взгляд: ну да, товар идет хорошо, и прежде всего среди покупателей простого звания.

Почему бы не добавить к вывеске еще одно слово – «Новизна»? (Это был критический момент: задавая этот вопрос, я задрожал от волнения.)

Недурная идея, кивнул мастеровой, и раньше она могла бы сработать, но время летит, понимаете ли.

Один ли он занимается этим славным делом или есть конкуренты?

Еще чего! Один, попробовал бы кто влезть – разом бы прихлопнул.

А для чего предназначено его изделие? (Этот вопрос я выговорил с трудом, горло от волнения перехватило.)

С его помощью, пояснил ремесленник, можно склеить почти все со всем, и получится прочно, как камень.

Это высказывание объяснить было нелегко. Я немного подумал и спросил с сомнением:

– То есть, вы хотите сказать, соединить порванные нити судьбы человеческой? Обогатить при помощи… живой действительности призрачные плоды богатого воображения?

Ответ ремесленника был краток, и его менее всего можно было назвать вдохновляющим:

– Может, и так, я, видите ли, человек неученый.

Тут разговор, естественно, начал сходить на нет; я всерьез усомнился в том, что мне действительно выпал случай осуществить мечту всей жизни – настолько явно не сходилось все услышанное с моими представлениями о романтике, и настолько остро я ощутил равнодушие собеседника к пылкости моей натуры – пылкости, находившей выход в действиях, которые бездумная чернь столь часто объясняла обыкновенной эксцентричностью.

Взбодренный треском патентованного будильника я встал (в тот день точно, но, может, не только в тот) с утренней песнью жаворонка – «сладкоголосого предвестника дня» – к немалому удивлению служанки, подметавшей крыльцо дома, – и поспешил «на холм зарю предупредить»[31]: слипавшимися со сна глазами я наблюдал багровый восход. (Рассказывая об этом эпизоде друзьям, я неизменно подчеркивал, что охвативший меня тогда восторг предчувствий был настолько безмерен, что более я никогда не позволял себе уступать давлению чувства столь опасного. Впрочем, по правде говоря, я вынужден признать, что действительность решительно не оправдала представлений о ней, каковые сложились у меня ночью, и уж тем более никак не компенсировала усилий, приложенных для столь раннего подъема.)

Ночью я бродил по величественному лесу, склонялся над родниками, окруженными мхом, чтобы омочить в их кристально-прозрачной воде спутанные волосы и воспаленный лоб. (Что с того, что в результате я жестоко простудился и волосы целую неделю стояли торчком? Неужели, спрашиваю я вас, столь ничтожные детали способны хоть сколько-то нарушить поэтическое очарование всей этой сцены?)

Я распахнул настежь двери своего маленького, но уютно обставленного жилища в районе Сент-Джонс-Вуд и пригласил старого бедняка переночевать – «Солдат убогий гостем был желанным и душу в сказе изливал пространном»[32]. (Как раз накануне я прочитал «Заброшенную деревню» Оливера Голдсмита. По правде говоря, ничего такого интересного нищий мне не излил, а, уходя утром, прихватил с собой настенные часы; тем не менее, мой дядя всегда выражал сожаление, что не был свидетелем нашей встречи, и утверждал, что она настолько сильно освежила и оживила мое воображение – то ли «расположение», толком не помню, – что он и представить себе такого не мог.)

Чувствую, что мне пора подробнее потолковать об этом предмете – биографии моего дяди: настанет день, и человечество в полной мере оценит таланты этого выдающегося мужа, чьи великие открытия в области философии мешает предать гласности в полном виде уже сейчас лишь недостаток финансовых средств. Потому из несметного количества бесценных рукописей, которые он оставил в наследство неблагодарным соотечественникам, я рискну выбрать лишь один поразительный образец. А когда настанет день, и моя поэзия будет оценена всем человечеством (как бы далек он, этот день, судя по всему, ни был), уверен, что и гений моего дяди тоже будет оценен по достоинству!