О весенней облаве крысиной

Объявляет плакат, грязен сток,

И лазури осколочек синий

Перебросил на запад восток.

Вдоль домов, как крысиная стая,

Пробегает тайком полумрак,

И нахмурились тучи, глотая

Лиловатый фабричный мышьяк.

Зелень чахлая серого сквера

И фонарь в переулке глухом.

За решеткой в саду, как пещера,

Неуютный под готику дом.

Колоннада дворца и бессильный

Взлет ступеней… Кулисы иль сон?

Фиолетовый отблеск красильни

В сточный ров, словно труп, погружен.

Здесь могла бы бесшумно спуститься

Леди Макбет. Кровь с рук не отмыть!

Стонет ветер, дым едкий кустится,

Мостовая – как пустошь средь тьмы.

Здесь бы мог пред толпой театральной

Доиграть свою роль до конца

Сам Шекспир и за стеклами спальни

Кануть очерком светлым лица.

Вот купцов именитых гробницы -

Словно вексель на жизнь и на смерть,

В нише нищая ночь приютится,

До зари ей дрожать и терпеть.

Все качаются тени бессильно

На заборе, а рядом с ним тут -

Словно древние парки в прядильне

Бесконечные нити прядут.

Каждый камень заплеван чахоткой,

Расползается дым, словно мор.

В трубах, в башнях, в громоздкости четкой

Очертания замков иль гор?

Здесь дрожат и машины и стены,

Напрягаются своды, как лук.

О пожаре завыли сирены,

Слышен грохот, и топот, и стук.

Поэзии должно, чтоб быть ей собою,

С правдой немолчный вести разговор.

А может, она неподдельной такою

Всегда и была с незапамятных пор?

Она не для тех, кто думать страшится,

Кто видит лишь солнце, без облаков.

Она фанфаронам не подчинится,

Она не пойдет на приманки льстецов.

О ты, что глядишь на меня, сожалея,

И судишь мепя легковесно порой,

Знай – лживое слово гнетет тяжелее,

Стократ тяжелее плиты гробовой.

Увы, в неизменном твоем представленье

Я ниже всех тех, кто предшествовал мне.

Знай – каждое я подчиняю движенье

Несущей надежду бурливой волне.

Я знаю такую жестокую нежность,

Которой людская взаимность чужда,

И неукротимую знаю мятежность,

И песню, что отзвук находит всегда.

История счет свой ведет неуклонно,

Счет наших ошибок, деяний и слов,

И это не иней на рамах оконных

И не мимолетная тень облаков.

И скажет она: «Неотступно с тобою

Я все эти долгие годы была,

И я над твоей горевала судьбою,

И драму души твоей я поняла.

Я знаю, какие жестокие раны

Тебе нанесла эта злая война.

На смерть обреченный, ты снова воспрянул,

А мысль до конца оставалась вольна.

Твой голос сперва не был слышен, но вскоре

Пробился, прорвался и вышел из тьмы,

И хлынул, как воды, прорвавшие горы,

Будя и волнуя сердца и умы.

Порою блуждал ты, порой был виновен,

Но чистое слово звучало, как гром,

Проникнуто неистребимой любовью,

Горя Ифигении ярким костром».

Если когда-нибудь способ открою

Словом сердца будоражить людские,

Прежде всего опишу вас, герои,

Чтобы все знали, вот вы какие:

Немногословные, скромные, честные,

Не было в мире проще людей.

Вас опишу, храбрецы неизвестные.

Вы ведь стесняетесь славы своей.

Это был год сорок третий, а стужа -

Жестче веревки, и суше, и туже.

Я и сегодня, глаза лишь закрою,

Тотчас вас вижу, зимы той герои.

Меж спекулянтов и трусов роенья,

Меж равнодушных, никчемных, безвольных,

Слышал я вашего сердца биенье,

Слышал я грохот свершений подпольных.

Взрывом гранаты и выстрела вспышкой

Вы из могилы на свет выносили

Город, который застыл, как ледышка,

И обучился законам насилья.

Новый закон краской на тротуарах

Вы написали тогда. Оттого-то

Слушала вас – вся в дыму и пожарах -

Польша сорок четвертого года.

То, что историк прославит томами,

То, что гранит монументов покроет,

Ночью глухой в предрассветном тумане

Вы написали надеждой и кровью.

На Свентоянской, в извилинах Фрета -

Где б ни сверкнуло восстания пламя,

Всюду летала смерти комета,

– Вам не воскреснуть! – смеялась над вами.

В каждом комке этой почвы кровавой,

В перекореженной этой панели,

Вы навсегда залегли под Варшавой,

Тысячи смелых навек онемели.

Я, не способный стоять на котурнах,

Произносить залихватские речи,

Без ухищрений литературных,

Павших за вольность – увековечу.