Весной трещал, грозой продраен,

Вдыхал туман под низким небом,

Глухой, угрюмый жар окраин

Наваливался ярым гневом.

В разгаре лето. Над забором

Бунтуют листья и побеги.

И вереницей едут в город

Углем груженные телеги.

Шли каменщики в клубах пыли,

Со сходки шли в тени ограды.

Впотьмах от спички прикурили,

Подставив спину звездопаду.

Шрифтом мостов, литым набором

Под гроздьями листвы нависшей

Ворчали буквы над забором

С дышащей мятежом афиши.

Ночь. Сад. Разнузданы планеты,

И теней сонные завалы.

Гляди! Безумец на штакете

Гвоздем скоблит инициалы.

Был день шестидесятилетья.

Черемуха цвела, как вьюга,

От пенья птиц дрожали ветви,

Пел дождь струной, звенящей туго.

Потом стреляли залпом. В раже

«Убит!» кричали из колонны.

И, пробивая стены вражьи,

Пейзаж пылал под небосклоном.

Младенцы, пареньки, приятели зверей,

Когда, чертя на тротуаре мелом,

Смеетесь, кто б посмел при вас шепнуть: резня!

Но уж стоит она, как ведьма над младенцем,

Иродиада с тазом крови, с полотенцем,

Провидя вашу смерть и сполохи огня

И слыша смертный крик в дыму осатанелом.

А там вас бросят в братскую могилу

Под барабанный бой комков земли,

Чтоб вы не встали и не испугали

Тех, что на стол, как пешек, вас бросали

И на восток в вагонах повезли.

И я штандартов шелест слышу снова,

Поет петух в распахнутую ночь,

В стеклянной зимней мгле поет, пророча.

Из далей, не заледеневших в слове.

Поверишь ли ты мне?

Так я писал на стеклах в белом инее,

который таял при моем дыхании.

Слились дыханья наши и ладони,

одни раскрыты нам цвета и линии.

Мы, как от пламени, белы с тобой от времени.

Тогда шел снег и были стекла в белом инее,

шел дождь, литье деревьев было синее,

была приказом власть твоя мне сонная.

А ты ресницами так прикрывала веки,

что под дождем, под низким этим небом

вдаль уходили вымокшие ветки

(в том парке, что сводил пас в тишине).

Я крался вдоль стены (был плющ, на той стене)

как будто пес я некую скульптуру

(я нес умершую во мне).

Ты обняла меня холодными руками,

и все перевернулось вверх ногами,

и стал я подниматься над землею

(над темной от недавнего дождя).

И ты теперь несешь меня, который умер

для женщин тех, что не были тобою

и чьи глаза с упавшим этим небом

все вспоминают обо мне во мне.

Однажды все уходит в равнодушные дали:

и то, что мы свершили, и то, что загадали,

первое прощенье, последнее прощанье,

дерево от тени, вода от стакана,

солнце от дерева, и лес от пола,

и та, что повинна, и та, что невинна -

грядущее (прошедшего другая половина),

как грошик, на ладони лежащий, слепя,

самим же собой и закрывает себя.

Так силой поверни его! Да будет свет!

Здесь птица, крылатое наречье свободы,

п та – лишь невольница грамматики пространств.

Из сада доносится ко мне ее пенье,

но сердце ее – это ветра дуновенье,

а ветер, превращающий в одно мгновепье

маслину в шелестящие страницы инкунабул,

он мог бы рассказать нам…

Но какую из фабул

выберет он, посланник пространств?

Свистящего рта его здесь не хватает,

и птицы, осмеявшей беспомощность речи,

холодного и жаркого дыханья земли.

В конце концов и атомы плотны не столь уж,

чтобы не вытекла из них, обреченно

скользя по листу,

слезинка вещей.

Все, кто молил об оружье в отчаянье,

Следя свою тень на стене каземата,

Все, кто молчал угрюмым молчаньем,

Безоружные, глядели в дула автоматов,

Все, кого долго руина давила,

В тоске, неразмыканной, как замок ржавеющий,

Сжимают винтовки, как руки товарищей,

Видят, как войско встает из могилы,

Или плачут от радости. А слезами такими,

Счастьем таким воскресить можно павших.

Но артиллерия крушит и пашет,

И высота постигается в дыме.

Там, где из-под синих снеговых полей

Смотрят могилы открытыми глазами -

Кончился бой. Зона без дерев и знамений.

Вторжение в дым мотобатарей.

Все на Запад! Небо свободно дышит.

С каждым днем все шире просторы, а ночью

Танковые армии грохочут.

Тот, кто верит в землю, тот историю пишет.