Неизвестный все тряс и тряс руку Раймана, причем все сильнее, скаждым разом явно набирая обороты. Я прикинула, что лучше:подождать, пока он устанет, или все-таки вмешаться. По-моему,всегда лучше действовать. Я тихо подошла, осторожно положила рукусенатору на плечо и ласково проворковала:

— Сенатор, могу ли я отнять минутку вашего бесценноговремени?

Райман подпрыгнул. Старикашка оскорбленно на меня посмотрел. Еговзгляд прямо-таки метал молнии, особенно когда сенатор повернулся иулыбнулся мне своей фирменной улыбкой.

— Конечно, мисс Мейсон. — Питер ловко высвободил рукуи обратился к собеседнику: — Советник Плант, прошу меня извинить, ядолжен переговорить со своим журналистом. Господа, я вернусь черезминуту.

Чтобы пробраться к сцене, мне понадобилось целых пять минут, авыбрались оттуда мы буквально за секунду — сенатор легонькоподталкивал меня в спину, и все расступались. Наконец, мы с нимостановились слева от помоста.

— Джорджия, я тебе, конечно, благодарен за своевременнуюпомощь — думал уже, что он мне запястье вывихнет, — но что тыздесь делаешь? — тихо поинтересовался сенатор. — Согласномоим последним сведениям, ты решила остаться в Центре. А вместотебя явился брат, который весь вечер задирал обслуживающий персонали уничтожал креветки.

— Я действительно была в Центре. Сенатор, не знаю, в курсели вы, но…

Кто-то выкрикнул поздравление, и Райман широко улыбнулся в ответи продемонстрировал два поднятых больших пальца. Превосходныйполучится кадр. Совершенно автоматически я щелкнула встроенной вчасы камерой. Инстинкт сработал. Потом кашлянула и началаснова:

— Баффи работала на кого-то, кто следил за вашейкампанией.

— Ты мне уже говорила об этом, — отрезал сенатор, яувидела в его глазах знакомое нетерпение. — Такой большойстрашный заговор, цель которого — скинуть меня. Не понимаю только,что такого случилось, что ты примчалась сюда и чуть было неустроила сцену. Это ведь, возможно, самый важный вечер в моейполитической карьере. Джорджия, сегодня здесь собралось множествоочень влиятельных людей — действительно множество. Благодаря им ямогу получить Калифорнию. Ты бы знала это, если бы прочласоответствующие документы и прослушала мою речь.

«Если бы ты выполняла свою работу», — вот что он на самомделе хотел сказать и явно дал мне понять. Я его подвела. Должнабыла быть здесь, делать репортаж и не пришла. А ведь он уже зависелот моих статей, они стали частью его кампании. Конечно, объективныйжурналист, которому нравится его политическая программа, егоречи.

Все чащи и чаще с момента гибели Баффи сенатору приходилосьвыслушивать мои отговорки и извинения. Он явно уже был сыт ими погорло. Даже больше — они его раздражали, и я, соответственно,тоже.

Я торопливо затараторила, стараясь не дать ему себяостановить:

— Сенатор, уже несколько недель двое наших сотрудниковизучали улики и следы, все те крохи информации, которые у насостались. Они проследили финансирование. Все ведь всегда упираетсяв деньги. И сумели выяснить…

— Джорджия, мы потом об этом поговорим.

— Но, сенатор, мы…

— Я сказалпотом. — Райман нахмурился, у негона губах застыла суровая улыбка, с какой он обычно участвовал вдебатах или отчитывал нахальных стажеров. — Здесь не время ине место для подобного разговора.

— Сенатор, у нас есть доказательства, что Тейт виновен вгибели Баффи.

Райман замер. А я продолжила в надежде, что хоть теперь он менявыслушает.

— У нас уже давно была аудиозапись его разговора, но теперьмы проследили платежи, контакты. Смерть Баффи связана с ранчо, аначалось все еще в Икли. Икли и ранчо…

— Нет.

Это «нет» прозвучало очень мягко, но непреклонно. Я смолкла,словно натолкнувшись на кирпичную стену.

— Сенатор Райман, пожалуйста, просто…

— Джорджия, сейчас не время и не место, особенно для такихобвинений. — Его лицо сделалось жестким, таким он становилсятолько в разговорах с политическими соперниками. — Мы сДэвидом Тейтом не всегда находили общий язык во время этойкампании, и, Господь свидетель, я всегда знал, что вы двое непитаете друг к другу теплых чувств. Но я не стану стоять и слушатьтакое о человеке, который произносил речь на похоронах моей дочери.Не стану.

— Сенатор, этот человек виновен в ее смерти, в той жестепени, что и тот, кто ввел лошади Келлис-Амберли.

Сенатор вздрогнул, и рука у него дернулась, но он опустил ееусилием воли. Райман хотел меня ударить — это было написано у негона лице. Даже Шон это видел. Хотел ударить, но не стал. Не здесь,не на глазах у стольких свидетелей.

— Джорджия, уйди.

— Сенатор…

— Если в следующие пятнадцать минут вы трое не покинете этоместо, то остаток вечера проведете в окружной тюрьме Сакраменто, ая отзову ваши журналистские пропуска.

Райман говорил совершенно спокойно, но в его голосе не былознакомой доброты, к которой я так привыкла.

— Я вернусь в Центр и приду в ваш фургон, и вы покажете мневсе свои доказательства.

— И тогда? — невольно вырвалось у меня.

Я должна была знать, готов ли он будет нам поверить.

— Если я поверю вам, то мы вместе обратимся к федеральнымвластям. Потому что то, о чем ты говоришь, Джорджия, то, в чем тыего обвиняешь, — это терроризм. Такиеобвинения можно выдвигать, только если у тебя есть серьезныедоказательства. Тут на карту поставлена не только его карьера.

Он прав. Если станет известно, что в предвыборном штабе Райманаесть человек, который использовал в качестве оружия Келлис-Амберли…Черт возьми, не просто в предвыборном штабе — этот человексобирался стать вице-президентом… Всем чаяниям сенатора тогдаконец. Его политические оппоненты ни за что не упустят такогослучая и раздуют эту историю. Найдутся, наверняка, и такие, ктоскажет, что Райман поддерживал Тейта и даже пожертвовал собственнойдочерью ради голосов избирателей.

— А если не поверите? — спросила я помертвевшимигубами.

— Если не поверю, то вы сядете на следующий же автобус доБеркли и мы с вами распрощаемся уже сегодня.

Сенатор повернулся ко мне спиной. Он уже снова улыбался иприветствовал толпу.

— Леди из конгресса! — весело позвал он уже совершеннодругим голосом, словно кто-то повернул переключатель. — Как высегодня хорошо выглядите, а это ваша жена? Миссис Лансер, как я раднаконец-то с вами познакомиться, после стольких рождественскихоткрыток…

Он отходил все дальше, а я стояла там одна, посреди толпы.Вокруг сновали большие шишки этого новоявленного Вавилона, которыевсеми правдами и неправдами старались попасться Райману на глаза.Неподалеку ждали мои коллеги.

Никогда еще правда не казалась мне такой далекой и запутанной. Иникогда в жизни я не чувствовала себя такой одинокой ипотерянной.