Осторожно потрогала лицо. Пальцы нащупали тонкую полоску,которая закрывала глаза и крепилась на переносице и висках;невероятно легкий пластик, почти не ощутимый. Знакомая штука — ихуже лет пятнадцать используют в больницах: защитный поляризованныйблокиратор ультрафиолетовых лучей, специально для страдающихретинальным КА. Они баснословно дорогие (одна такая добавит к счетуза госпитализацию долларов пятьсот, и это с учетом страховки) иочень хрупкие. Зато просто потрясающе фильтруют свет — ничего лучшеученые пока не придумали. Я немного успокоилась: значит, неамплификация. Меня всего-навсего похитил ЦКПЗ.

Слабое утешение, но все же.

Кроме меня в комнате никого не было. Белая кровать, белоепостельное белье, белая тумбочка со специальными резиновыминакладками на уголках (такую не удастся использовать в качествеоружия) и огромное темное зеркало во всю стену. Я прищурилась — застеклом просматривался пустынный коридор. За мной никто ненаблюдал. Еще одно очко в пользу моего «не-зомби» состояния.Зараженного обязательно караулили бы охранники, хотя в принципелогичнее было бы сразу пристрелить.

Я смогла заглянуть за «зеркало» только благодаря ретинальномуКА. Для обычных людей подобное стекло непроницаемо, и невидимыеврачи могут спокойно наблюдать за ситуацией. В прошлом осталисьтяжелые мониторы и громоздкое оборудование, теперь в палатах вынайдете только гладкие поверхности, ячеистые сети для сенсоров иневидимые беспроводные датчики. И пациентам удобнее, и докторам ненадо лишний раз входить в комнату, где больной каждую минуту можетподвергнуться амплификации. Профессия медика и так считается несамой безопасной, и многие выбирают что-нибудь понадежней,например, журналистику.

Хотя в данный момент вряд ли бы назвала свою работу безопасной.Я закрыла глаза. И сразу же увидела перед собой Баффи спотемневшими из-за вируса радужками, Баффи, которая перестала бытьсобой. Наверное, теперь я буду всегда ее видеть. Всю жизнь.

Келлис-Амберли — наша реальность. Мы живем и умираем, а послесмерти пробуждаемся и бродим, набрасываясь на бывших друзей илюбимых. Исключений нет. Родителям пришлось застрелить родного сына— казалось бы, это должно было наложить отпечаток на всю семью. Насамом деле мы с Шоном тогда были еще слишком маленькими и ничеготолком не понимали. Для нас вирус стал просто фоном, частьюповседневной действительности. Не будь его, мы просто по-другомупроводили бы время, не тыкали бы ни в кого палкой. Баффи и Чак —первые близкие люди, которых у меня забрал Келлис-Амберли. Инфекциязатронула судьбу моих родных, она убивала наших знакомых, например,охранников в Оклахоме или Ребекку Райман (хотя ее мы знали толькопо фотографиям). Но меня это никогда не касалось напрямую. Раньше,до Мемфиса.

Я открыла глаза. Страдай не страдай, а мертвых уже не вернешь.Надо разбираться с тем, что происходит здесь и сейчас. Нас понепонятным причинам усыпили и доставили сюда сотрудники мемфисскогоЦКПЗ. Забрали одежду, оружие и записывающие устройства. Дажесережки-мобильники. Даже очки. Хотя вместо них у меня был теперьудобный блокиратор, я все равно чувствовала себя практическиголой.

Мать говорила: женщина никогда не бывает по-настоящему голой,ведь у нее всегда имеется при себе плохое настроение и сердитыйвзгляд. Золотые слова. Я встала с кровати, подошла к двери ипотянула за ручку.

Не заперто.

Не факт, что это хорошо.

В коридоре тоже никого и ничего — белые стены, белые полы ияркие лампы. Через каждые десять футов по обеим сторонам — такие жефальшивые зеркала, как и у меня в палате. Изолятор. Час от часу нелегче. Я поправила на носу блокиратор (нужды в этом особой не было,но привычный жест меня чуть успокоил) и двинулась вперед.

В третьей комнате слева обнаружился Рик — лежал поверх покрывалав точно такой же белоснежной пижаме, как у меня. Мальчики илидевочки — ЦКПЗ без разницы. Я постучала по «зеркалу», а потомоткрыла дверь и вошла.

— А обслуживание номеров у них тут имеется? Жизнь бы отдаласейчас за банку колы. Только потом хорошо бы воскреснуть.

— Джорджия! — Рик вскочил, в его голосе мешалисьрадость и облегчение. — Слава богу! Когда я здесь проснулся,один, то испугался…

— Чего? Что кроме тебя не осталось никого живого? Извини,приятель, такое счастье тебе не светит.

Я прислонилась к дверному косяку и пригляделась к Казинсу.Никаких видимых травм или ранений. Хорошо. А то вдруг придетсяспешно выбираться отсюда.

— Когда я зла на кого-то, то становлюсь бессмертной.

— Ух ты.

— В смысле?

— Значит, ты никогда не умрешь. — Он замолк, а потомпоказал на свои глаза. — Джорджия, ты не…

— Точно. — Я легонько дотронулась доблокиратора. — Специальный пластик. Не пропускаетультрафиолет. Последние разработки в этой области. Даже лучше, чеммои очки, только все стало чересчур ярким.

— Ага. Так у тебя карие глаза.

— Да.

— Не знал. — Рик пожал плечами.

— Век живи — век учись. Так ты тут меня ждал? Шонавидел? — спросила я нарочито веселым голосом.

— Нет, я же говорил, очнулся в полном одиночестве. Вообщеникого не видел с того самого момента, как нас заклофелинил ЦКПЗ.Ты знаешь, какого черта тут вообще происходит?

— Думаю, они клофелину предпочитают рогипнол. В даннуюминуту меня гораздо больше интересует, где мой брат.

— То есть, — задумчиво протянул Рик, — поискибрата тебя интересуют больше, чем поиски правды?

— Шон — единственное, что для меня важнее правды.

— Но его здесь нет.

— И именно поэтому мы отправляемся его искать. Пошли.

Надо отдать Рику должное — спорить он даже не пытался.

— Двери не заперты, а значит, нас не считаютзараженными.

— Или мы оказались в эпицентре вспышки вируса, и они простозапечатали все здание.

— Какой потрясающий воображение оптимизм.

— Как всегда. — Я криво улыбнулась.

— С каждым днем все лучше понимаю твоего брата.

— Сделаю вид, что этого не слышала.

Абсолютно пустой коридор, ряды одинаковых дверей в обоихнаправлениях. Я нахмурилась.

— Рик, ты представляешь себе стандартную планировку такихвот учреждений?

— Да.

В ответ на мою вопросительно поднятую бровь Казинс лишь пожалплечами.

— Мы с Лизой часто бывали в подобных местах.

— Понятно.

Повисла неловкая пауза.

— И куда идти?

— Налево. Все изоляторы ЦКПЗ обычно строятся по одинаковойсхеме.

Логично. Зомби не способны анализировать и запоминатьинформацию, а в случае чего выжившие сотрудники точно будут знать,куда бежать. К тому же нельзя забывать про стадный рефлекс: люди,которые подверглись заражению, но еще находятся в сознании,бросятся к выходу и угодят прямиком в воздушный шлюз. А там, еслирезультат анализа положительный, их пристрелят.

Я поспешила вслед за Риком, и тот оглянулся на ходу.

— Уверен, с Шоном все в порядке.

— М-м-м.

— Если бы у него случилась амплификация, мы бы заметилихарактерные признаки. Уж по крайней мере почувствовали бы запахдезинфектантов.

— М-м-м.

— Пользуясь возможностью, хочу сказать, не для протокола, утебя очень красивые глаза, зачем прятать их за жуткими контактнымилинзами? Голубой цвет тебе не идет.

Я бросила на него взгляд исподлобья.

— А где обычное «м-м-м»? — улыбнулся Рик.

— Прости, когда я не знаю, где Шон, то начинаю немногонервничать.

— Джорджия, если это называется «немного нервничать», нехотел бы я с тобой встретиться, когда ты действительноволнуешься.

Я опять посмотрела на него исподлобья.

— А ты что-то слишком спокоен.

— Нет, — осторожно ответил журналист. — Этодругое. Это шок. Будь я спокоен, я бы не боялся сейчас, что гибельБаффи вот-вот со всей силы стукнет меня по голове, как кирпич.

— Понятно.

На этот раз улыбка у Рика получилась натянутой и совсемневеселой.

— Об изоляторах ЦКПЗ я знаю из-за Итана. А о шоке — из-заЛизы.

Я не нашлась с ответом. Мы шагали по пустынному коридору, нашиотражения белоснежными призраками мелькали в темных «зеркалах».Наконец впереди показалась стальная дверь: динамик переговорногоустройства, рядом на стене висит анализатор.