— Нет, мэм, просто применила обычную журналистскую тактику.А в угол он загнал себя сам.

Согласись губернатор на эксклюзивное интервью месяца за полторадо съезда, мог бы потом с чистой совестью откупиться от собственныхслов или сделать вид, что их не было. Что бы он ни наговорил (ну,разве что я бы заставила его признаться в употреблении наркотиковили в порочащих сексуальных связях), это никак не запятнало бы егобезупречной репутации защитника религиозных и консервативныхправых. Сенатор Райман, хоть и преданный член Республиканскойпартии, придерживается умеренных взглядов, иногда даже либеральных.В отличие от него, Тейт занимает настолько правую позицию, чтоправее уже просто некуда — упадешь. В наши дни мало ктоодновременно призывает ввести смертную казнь и отменитьпостановление Верховного суда по делу Роу против Уэйда. [19]А вот Тейт призывает. А ещератует за ослабление закона Мейсона — той части, которая запрещаетсемейные фермы в радиусе ста миль от крупных городов. И хочетужесточить Раскина-Уотса. Будь его воля — люди держали бы коров вОлбани (и это не считалось бы преступлением), а вот попытка спастижизнь умирающего от сердечного приступа без полного анализа кровиприравнивалась бы к терроризму. Хочу ли я остаться с такимчеловеком наедине, включить диктофон, задать несколько правильныхвопросов и посмотреть, как он сам выроет себе яму? Разумеется.

— А когда интервью?

— В три. — Я посмотрела на часы. — Эмили, если выне против, вас проводит Шон, а я побежала. Не хочу заставлятьгубернатора ждать.

— Я думал, наоборот хочешь, — удивился брат.

— Да, но опаздывать нужно намеренно. Намеренное опоздание —стратегический прием.

Только небрежные журналисты опаздывают потому, что не рассчиталивремя. Меня по-разному называли. Например, злобной стервой — послестатьи, в которой я окрестила Уогман «проституткой, помешанной наобщественном внимании, которая решила станцевать стриптиз наамериканской конституции». Но небрежной не называли никогда.

— Конечно, — согласилась Эмили. — Спасибо, чтопришла меня встретить.

— Не за что, миссис Райман. Шон, не заставляй прекраснуюдаму и, возможно, будущую первую леди по дороге тыкать палкой вмертвецов.

— Вечно портишь мне веселье, — проворчал брат. —Миссис Райман, возьмите меня под руку, обещаю, это будет совершеннозаурядное и скучное путешествие из пункта А в пункт Б.

— Звучит заманчиво, Шон, — отозвалась Эмили.

И они направились дальше по коридору в сопровождении отрядаохраны — трех весьма крупногабаритных джентльменов, совершеннонеотличимых от любых других сотрудников службы безопасности.

Миссис Райман попросила ее встретить и написала в электронномписьме, что подъедет к служебному входу. «Не хочу привлекатьвнимание прессы», — так она сказала. Вполне объяснимоенамерение, хоть и слегка идеалистическое. Мы с Шоном не едим с руку нынешнего предвыборного штаба (или, возможно, будущейпрезидентской администрации) Раймана, хотя некоторые коллеги ивыдвигали подобные голословные обвинения. Если сенатор сядет влужу, мы набросимся на него с удвоенным рвением — потому что,честно говоря, ожидаем от него только лучшего. Победит илипроиграет — он в любом случае нашкандидат. В чем-то мы похожи на гордыхродителей или жадных акционеров: хотим, чтобы именно наш «питомец»благополучно преодолел все препятствия. Если Питер вдругоблажается, Шон, Баффи и я первыми покажем пальцем на позорноепятно и закричим: «Несите камеры!» Но мы-то свое назначение честновыиграли. Нам нет необходимости специально ставить сенатора внеловкое положение, изводить ради этого его семью, насильно тащитьродных в кадр.

Вот вам пример. Три года назад Ребекка Райман во времясоревнования по конкуру на ярмарке штата Висконсин упала с лошади.Девочке было всего пятнадцать. Не знаю, что именно тампроизошло, — я вообще совсем не фанат конкура и категорическине люблю крупных млекопитающих, особенно когда их заставляютпрыгать через препятствия с малолетками на спине. Как бы то нибыло, лошадь оступилась, и Ребекка упала. Она ничего не повредиласебе. Но лошадь сломала ногу, и ее пришлось усыпить.

Процедура прошла без сучка без задоринки, согласно нормам:сначала животному в голову выстрелили из пневматического пистолетас выдвигающимся ударным стержнем, а потом в позвоночник воткнулиспециальный кинжал. Кроме лошади никто не пострадал, разве чтосамолюбие Ребекки и репутация висконсинской ярмарки. Зверь не ожил.Но шесть конкурирующих с нами сайтов тем не менее неделями крутилиу себя эту запись. Будто неловкая ситуация, в которую угодилапятнадцатилетняя девочка, ее вполне допустимая ошибка могут как-токомпенсировать тот факт, что они не прошли отбора и их не выбралидля освещения кампании. «Ха-ха-ха, у вас, конечно, есть кандидат, амы зато будем высмеивать его дочку».

Мне иногда кажется, что мы единственная профессиональнаяжурналистская команда, которая во время обучения и подготовки непринимала специальных пилюль, от которых становишься полным уродом.А потом смотрю на некоторые свои редакторские статьи (особенно те,посвященные Уогман и ее настойчивым попыткам совершить политическоесамоубийство) и понимаю — мы такие таблетки тоже принимали. Простозапили их небольшой порцией журналистской этики. Эмили знала, чтонам можно доверять. В отличие от коллег, мы с Шоном не используемни в чем не повинных людей ради парочки скандальных цитат. У насдля этого есть политики.

Я проверила часы и направилась к главному входу. Пройду в офисгубернатора через комнату для прессы. Начальник его предвыборногоштаба наверняка постарается меня задержать подольше. Мне не обещалиспециально выделить час на интервью — для такого понадобились бысерьезные связи. Нет, у меня будет шестьдесят минут на вопросы, ноесли я опоздаю, или кто-то еще придет к Тейту, или случитсячто-нибудь подобное, упущенного времени никто не вернет. Так чтозадержаться можно только минут на десять. Так ему придется меняждать, но я успею задать необходимые вопросы и получить желанныеответы. А начальник предвыборного штаба в свою очередь постараетсясделать так, чтобы ждала я, и украдет у меня как минимум полчаса. Иинтервью приличного не получится, и власть свою Тейтпродемонстрирует.

Смотрю иногда на мир, в котором существую, — на всю этубеспощадную политику, мелочные партийные сделки — и задаюсьвопросом: как можно было выбрать какую-нибудь другую профессию?После такого политика на местном уровне покажется детскойпесочницей. Нет, именно здесь мое место, а значит, все должны ясновидеть, какой я хороший журналист.

В комнате для прессы меня пару раз окликнули. Я, не оборачиваясьи не отклоняясь от маршрута, помахала рукой. Некоторые коллегиназывают меня холодной и отчужденной. Видимо, вполне заслужила.

— Джорджия!

Этого человека я уже где-то видела — журналист из предвыборногоштаба Уогман. Мужчина протолкался через толпу и теперь трусилрядом.

— Есть минутка?

— Вообще-то, нет. — Я потянулась к дверной ручкегубернаторской приемной.

Журналист положил ладонь на мое плечо. Я чуть вскинулась, норуки он не убрал.

— Конгрессменша только что выбыла из борьбы.

На мгновение я застыла, а потом повернулась, слегка сдвинулаочки на кончик носа и вгляделась в его лицо. Больно резанул яркийсвет ламп. Неважно, зато я смотрела прямо в глаза и видела: он неврет.

— Чего вы хотите? — Я поправила очки.

Репортер оглянулся через плечо на наших коллег. Никто еще непочуял запаха крови. Пока. Но новости быстро распространяются — кактолько они узнают, нас припрут к стенке.

— Я вам сдам свои материалы, в том числе видеозаписи. Таммного всего: распределение голосов, информация о том, куда онаупотребит оставшееся влияние. А вы возьмете меня к себе.

— Хотите освещать кампанию Раймана?

— Да.

Минуту я обдумывала предложение, сохраняя совершенноневозмутимое лицо, потом наконец кивнула.

— Через час приходите в нашу комнату, принесите копии вашихпоследних публикаций и все материалы по Уогман. Там ипоговорим.