Мать ослепила папарацци удостоенной награды (в самом прямомсмысле) улыбкой, «порывисто» меня обняла и объявила:

— Ребята, наш столик готов. — Журналисты недовольнозаворчали, но она улыбнулась еще шире: — Мы обязательно вернемся,так что можете пока перекусить. Возможно, получится выудить из моейочаровательной дочурки какое-нибудь важное заявление.

Под дружный грохот аплодисментов мама последний раз сжала мойлокоть и ослабила хватку.

Я иногда удивляюсь: почему ни один из этих суперохотников зановостями не сумел поймать настоящее выражение ее лица, когда онане смотрит в камеру? Иногда сайты публикуют снимки, где мать неулыбается, но и это игра на публику: печальная женщина посредизаброшенной детской площадки или возле кладбищенских ворот.Однажды, когда нам с Шоном исполнилось тринадцать и мы заперлись вкомнатах и отказывались выходить все лето, ее рейтинг упал дорекордно низкой отметки, и она позировала возле детского садика,куда раньше ходил Филип. Вот такая у нас мама — готова гибельродного ребенка продать.

Шон говорит, я сужу слишком строго, ведь мы зарабатываем нажизнь тем же самым. Но по-моему, в нашем случае все иначе: у наснет детей, и мы торгуем только собой. И думаю, на это мы имеемморальное право.

Папа и брат ждали возле дверей. Они стояли так, чтобы ихразговор нельзя было записать (если бы вдруг нашелся достаточночувствительный микрофон, способный выдержать шум толпы). Мы подошлиближе, и я услышала совершенно спокойный и дружелюбный голосШона:

— …а я плевать хотел, что тебе кажется разумным. Ты не членкоманды, и никакого эксклюзивного интервью не получишь.

— Послушай, Шон…

— Пора ужинать, — вмешалась я и подхватила брата подруку.

Он благодарно позволил себя увести — точно как я с Баффи минутуназад. Мы вошли в ресторан втроем, а родители плелись позади,стараясь не выказывать раздражения. Гадко получилось. Но не надобыло силком тащить нас сюда, если не хотели конфузиться напублике.

Столик накрыли подходящий — мама осталась довольна: мы сидели вдальнем углу террасы, близко к обеим изгородям — и той, чтоотделяла ресторан от рощи, и той, что выходила на улицу. Несколькопредприимчивых папарацци столпились на тротуаре и снимали семейнуюидиллию сквозь решетку. Мать им обворожительно улыбнулась, отецсделал серьезный вид, а меня чуть не стошнило.

На поясе завибрировал коммуникатор. Я отстегнула его и прочиталавходящее сообщение:

«Думаешь, страсти поутихнут после нашего отъезда? Ш.».

Я ухмыльнулась и напечатала в ответ:

«Мы же наконец избавимся от пресс-секретаря в лице мамы.Конечно, поутихнут. Там будут кусочки гораздо более лакомые, чеммы».

«Люблю, когда ты сравниваешь людей с едой».

«Чему быть, того не миновать».

Шон фыркнул от смеха и чуть не уронил телефон в корзинку схлебом. Папа неодобрительно на него посмотрел, и брат положилмобильник рядом с вилкой, заметив с невинным видом:

— Рейтинги проверял.

— И как? — немедленно смягчился отец.

— Неплохо. Наша супер-Баффи успела отфильтровать изагрузить отснятый материал, пока ее не оттащили от компьютера.Очень много скачиваний.

Брат улыбнулся девушке, и та прямо расцвела от удовольствия.Хотите понравиться Баффи — похвалите ее стихи. Хотите, чтобы онавас полюбила — похвалите ее компьютерные навыки. Шон тем временемпродолжил:

— Думаю, когда загружу отчет и надиктую комментарий,подскочу еще пунктов на восемь. Может, сумею побить собственныйрекорд за этот месяц.

— Хвастун. — Я шутливо стукнула его по рукевилкой.

— Лентяйка, — парировал брат с улыбкой.

— Дети, — вздохнула мама, но у нее получилосьнеискренне.

Она обожает, когда мы дурачимся и становимся хоть немного похожина нормальную семью.

— Мне соевый бургер с соусом терияки, — объявилаБаффи, а потом с видом заговорщицы прошептала: — Я знаю одногоприятеля, а тот знает одну девчонку, а у нее есть парень, а еголучший друг работает с биотехнологиями. И он — ну, то есть лучшийдруг, — пробовал говядину, которую клонировали в специальнойлаборатории. В мясе не было вируса! На вкус, он сказал, точно соя стерияки.

— Хотел бы я, чтобы это было правдой. — В голосе отцазвучали те особые печальные нотки, какие можно услышать у людей,выросших до Пробуждения.

Они помнят некоторые вещи, которые навсегда для нас утрачены.Например, вкус красного мяса.

Очередной (и в свое время очень неожиданный) подарочек отвируса: поскольку все млекопитающие заражены, после смерти носителяинфекция переходит из состояния покоя в активное состояние.Хот-доги, гамбургеры, стейки и свиные отбивные остались в прошлом.Вы же не хотите пережевывать и глотать живой вирус? А если у вас ворту окажется крохотная ранка? Или в пищеводе? Можете состопроцентной уверенностью поручиться за свой пищеварительныйтракт? Зараженным частицам достаточно самой маленькой бреши взащитной системе организма — и вот уже началась амплификация. Послеже термообработки вкус портится, а риск все равно остается.

Своего рода русская рулетка: в середине даже самого хорошопрожаренного стейка может остаться крохотный сырой участок. И все.Мой братец дерется с зомби, произносит речи, стоя на крышеавтомобиля в карантинной зоне, отказывается надевать нормальноеобмундирование и вообще ведет себя как патологический самоубийца.Но даже он не станет есть красное мясо.

Рыба и домашняя птица безопасны, но теперь их тоже мало ктоупотребляет в пищу. Людям неприятно есть живую плоть. Вероятно,из-за зомби мы стали ассоциировать себя с цыплятами табака, в этомвсе дело. Хотя в нашей семье на день Благодарения всегда готовилииндейку, а на Рождество подавали гуся — еще одна уловка повернутыхна рейтинге родителей. Зато у нас с Шоном, в отличие отсверстников, нет никаких психологических заскоков по поводуеды.

— Салат с курицей и суп дня, — решила я.

— И конечно, банку кока-колы, — добавил Шон.

— Нет уж, кувшин кока-колы.

Братец принялся подшучивать над моим пристрастием к кофеину, нотут к столику подошли официант и улыбающийся во весь рот директорресторана. Неудивительно, ведь наша семья уже давным-давнозаработала титул почетных клиентов. После каждой вспышки вируса,когда людям временно запрещают собираться на улице, мамаобязательно приходит обедать в «У Бронсона» (пусть и в помещении).И первая рвется на террасу, когда ее снова открывают дляпосетителей. Прекрасная реклама заведению, они это, безусловно,ценят.

Официант держал поднос, уставленный нашим обычным наборомнапитков: кофе для мамы с папой, безалкогольный дайкири для Баффи,бутылка яблочного сидра для Шона (по виду не отличишь от пива) икувшин кока-колы для меня.

— За счет заведения, — объявил директор и улыбнулсянам с братом. — Мы вами так гордимся. Станете настоящимимедиазвездами! Это у вас семейное.

— Определенно, — делано засмеялась мама.

Она явно пыталась изобразить смешливую девчонку, а получиласьнастоящая дурочка. Ладно, не мне ей об этом говорить. Еще немного,и мы уедем из Беркли, бессмысленно сейчас затевать ссору.

— Подпишите нам меню, оставьте автограф, — не унималсядиректор. — Повесим его на стену. Когда станете знаменитыми изабудете про нас, будем всем рассказывать: «Они здесь обедали,прямо за этим столиком: ели картошку-фри и делали домашнее заданиепо математике».

— По физике, — рассмеялся Шон.

— Тебе виднее.

Официант расставил напитки и принял заказ, потом изящным жестомналил мне в стакан колы. Я улыбнулась, и парень обрадованноподмигнул. Улыбка сползла с моего лица, я вопросительно поднялабровь. Долгие часы, проведенные возле зеркала, не пропали даром:получилось восхитительно презрительное выражение. Очки в данномслучае не мешают, а только усиливают эффект. Официант увял и, неглядя больше на меня, занялся тарелками.

— Не очень-то красиво, — одними губами прошепталШон.

Я пожала плечами и так же неслышно ответила:

— Сам виноват.

Никогда не флиртую. Ни с официантами, ни с коллегами, вообще нис кем.